Три дня на кордоне пролетели незаметно, но каждый из них был наполнен до краёв. Пришлось срочно перестраиваться на местный ритм, где всё подчинено строгому расписанию, хотя сам хозяин кордона часов не признавал. Подъём ещё до рассвета, затем дрова, вода, растопка печи. В восемь утра — обязательный сеанс связи. Потом работа до темноты: Фёдор Ильич приводил в порядок лабаз, перебирал капканы, смазывал их и развешивал под навесом, заготавливал дрова на зиму. Вечером снова связь, ужин и отбой.
За весь день от него можно было услышать от силы слов сорок. Я даже начала их считать, чтобы хоть как-то скоротать время. Но в первый же вечерний сеанс связи он оживился: вызвал посёлок и попросил к рации участкового. Того искали минут десять, а когда он наконец отозвался, разговор получился коротким, но очень показательным.
Фёдор Ильич доложил о находке — трёх браконьерских петлях на лося, из-за которых пострадала собака. Участковый Пыхтин сначала обрадовался, словно ему пообещали награду, но быстро сбавил тон. Выяснилось, что вертолёт на профилактике, лодка в ремонте, и прилететь он не сможет. Зато напомнил, что Фёдор Ильич — внештатный охотинспектор и имеет полное право действовать самостоятельно. После сеанса он молча достал из шкафа красную книжечку с гербом, стряхнул с неё пыль и убрал в нагрудный карман. Оказалось, удостоверение пролежало без дела три года — с тех пор, как он поймал одного нарушителя и решил, что больше не понадобится.
Медведица больше не появлялась, но её присутствие ощущалось постоянно. На второе утро я обнаружила у бани свежую кучку раздавленной брусники и долго рассматривала её, пока не позвали завтракать. Фёдор Ильич пояснил, что зверь держится рядом, потому что ягода здесь особенно хорошая, а медведице сейчас нужно нагуливать жир. Он даже признал мою правоту, хотя сделал это как-то вскользь, не поднимая глаз от тарелки.
Тайга восстанавливалась на удивление быстро. На третий день она поднялась — сначала на три лапы, потом осторожно на все четыре. Дошла до порога, легла на солнце и долго смотрела в сторону тропы. Я попросила держать её в доме, чтобы повязка не сползла, но Фёдор Ильич лишь заметил, что собака умная и никуда не побежит. А потом добавил что-то неопределённое про «некоторых», так что я и не поняла, к кому это относилось.
Баржа появилась только на третий день, ближе к шести вечера. Сначала послышался тяжёлый низкий гул двигателя, заполнивший всю долину. Затем из-за поворота показался буксир, тянувший за собой плоскую длинную баржу, почти пустую, лишь с горкой бочек и брезентом на корме. Судно сбавило ход, развернулось против течения и встало на якорь прямо под обрывом. Фёдор Ильич пояснил, что ниже по реке перекат, и в темноте они не рискнут идти.
На палубе суетились люди — я насчитала шестерых. Двое спустили шлюпку и вскоре уже поднимались по тропе к кордону. Шкипер, седой мужчина в кителе речника, оказался давним знакомым Фёдора Ильича. Он просил выручить хлебом и солью, обещая вернуть в посёлке. Фёдор Ильич повёл его к лабазу, но по дороге задал странный вопрос: все ли люди те же, что неделю назад. Шкипер удивился, но подтвердил. Тогда Фёдор Ильич замолчал и стал смотреть вниз, на баржу. Я проследила за его взглядом и заметила на корме крупного мужчину в штормовке, который стоял у брезента и смотрел наверх. Лица было не разглядеть, но он быстро скрылся в рубке.
Тем временем молодой парень в тельняшке подошёл к крыльцу. Тайга подняла голову и тихо зарычала. Парень отступил, бросил что-то про злую собаку, а я ответила, что она раненая, попала в петлю. Он отвёл глаза, пробормотал «бывает» и пошёл помогать шкиперу. Я проводила его взглядом и отметила про себя, что ноги у него маленькие — кеды размера тридцать девять, не больше.
Когда шлюпка ушла, Фёдор Ильич сел на крыльцо и закурил. Раньше я не видела, чтобы он курил. Я заметила, что шкиперу он ничего не сказал. Он объяснил: шкипер честный, начнёт трясти людей, а тот, кто ставил петли, тогда затаится и не выйдет до самого конца маршрута. А так он обязательно пойдёт ночью — ведь баржа стоит здесь до утра, до Сухого девять километров туда и девять обратно. Если выйти затемно, к рассвету можно вернуться. Он пойдёт снимать добычу, не зная, что петли уже изъяты.
План был такой: ждать не у петель, а у зимовья. Там у браконьера оставались вещи, и он наверняка туда заглянет. Я сразу сказала, что пойду вместе. Фёдор Ильич сначала отказал, но я напомнила ему про удостоверение, про то, что он идёт один ночью, и про то, что если там окажется зверь в петле, которую не нашли, то освободить его смогу только я, ветеринар. Он долго смотрел на меня, потом принёс два фонаря и дал чёткие инструкции: не включать свет без команды, идти след в след, повторять все его движения, а при слове «назад» бежать без оглядки. Тайгу закрыли в избе.
Вышли в одиннадцать, когда на барже погасли огни. Ночная тайга оказалась совершенно другой — тропы не видно, только широкая спина Фёдора Ильича впереди. Я старалась ступать точно туда, куда ступал он. Под ногами шуршало, вспархивали птицы, один раз прямо над головой страшно ухнула сова. Я присела от неожиданности, а он даже не обернулся. Шли два с половиной часа. О чём думала всё это время — не помню. Кажется, ни о чём, только о том, чтобы не отстать.
У Сухого Фёдор Ильич остановился на краю поляны, долго слушал, потом отвёл меня за толстую лиственницу, к яме от вывороченного корня, засыпанной хвоей. Велел сидеть тихо и не шевелиться. Сам растворился в темноте бесшумно — через три шага я уже его не слышала. Ждали долго. Луна поднялась над сопкой и залила поляну серым светом. Я замёрзла так, что перестала чувствовать пальцы. Где-то далеко на реке прокричала птица, потом всё стихло.
Шаги я услышала раньше, чем увидела человека. Он шёл со стороны реки, не по тропе, а напрямик через склон, не скрываясь. Хрустели ветки, дыхание было тяжёлым. Сначала он свернул к звериной тропе, туда, где стояли петли, долго ходил там, ломая кусты. Потом быстро двинулся к зимовью. Когда луна осветила поляну, я разглядела его: невысокий, худой, в тельняшке под расстёгнутой курткой и в кедах. Это был тот самый парень со шлюпки. Мы ждали другого.
Он рванул дверь зимовья, исчез внутри, чем-то загремел, затем выскочил с зелёным брезентовым рюкзаком в руках. Огляделся, будто что-то почуял, и замер посреди поляны. Из темноты раздался спокойный голос Фёдора Ильича: «Стоять. Охотинспекция». Парень дёрнулся бежать, но остановился. Рюкзак выпал у него из рук. Голос сорвался, когда он начал оправдываться: «Я не ставил. Дядя, честное слово, я не ставил. Меня послали».
В этот момент стало ясно, что всё только начинается. Настоящий виновник, скорее всего, остался на барже и, возможно, даже не подозревает, что его сообщник уже попался. Теперь предстояло выяснить, кто именно отправил парня в ночной лес и как далеко готов зайти тот, кто стоит за этими петлями.
