Когда речь заходит о старинных зданиях, всё обычно просто: подошёл, прочитал табличку, сверился с реестром — и вопрос закрыт. С маяками история совершенно иная. Официальные источники называют геленджикский створный маяк старейшим из действующих на российском побережье Чёрного моря: заложили его в августе 1897 года, а башню завершили к 1906-му. Но стоит отправиться южнее, к Туапсе, и на мысе Кадош обнаруживается белая восьмигранная башня с табличкой, гласящей: «Кодошский маяк. Основан в 1874 году». Он тоже действующий, тоже оснащён французской оптикой и тоже увенчан флюгером. Разница в двадцать три года, а в путеводителях всё равно фигурирует геленджикский.
Объясняется это отчасти тем, что к кадошскому маяку не подобраться: территория принадлежит Министерству обороны, с берега его толком не разглядеть, и вся его публичная жизнь проходит со стороны моря. Именно поэтому я решил разобраться в его биографии подробнее — и столкнулся с настоящим детективом.
Белоснежная башня на обрывистом лесном склоне мыса Кадош открывается взгляду только с воды, и в этом есть особая логика: маяк живёт для тех, кто в море.
1. Пять дат, и ни одна не даёт полной ясности
Чем глубже я погружался в историю этого сооружения, тем больше вопросов возникало. В итоге передо мной выстроился ряд из пяти разных дат, каждая из которых претендует на звание истинной.
Первая — 1867 год. Именно она указана в статье о Туапсе в Википедии: «был построен маяк на мысе Кадош». Откуда взялась эта цифра, источник не поясняет, и это сразу настораживает.
Вторая — 1874 год. Она выбита на табличке самого здания рядом со строкой о принадлежности Министерству обороны СССР. Эту же дату повторяет памятная табличка у входа на территорию. Казалось бы, чего проще — но нет.
Третья — 1879 год. Именно тогда, по словам начальника маяка Сергея Останина, строительство было завершено и начались первые регулярные наблюдения. С этой версией согласуется карточка метеостанции Туапсе: эпизодические метеонаблюдения в городе действительно стартовали в 1879 году, а первой организацией, которая их вела, был Кодошский маяк, заложенный французской фирмой пятью годами ранее. Там же упоминается имя первого начальника — отставной вице-адмирал Лебидевский.
Четвёртая — 1884 год. Она красуется на второй табличке, закреплённой на том же фронтоне: «SAUTTER.LEMONNIER&Cie.PARIS*1884». Что именно означает этот год, местные краеведы спорят до сих пор.
Пятая — 1885 год. В реестре маячных сооружений он указан как «год постройки». Таким образом, официальный реестр расходится с табличкой на самом здании на целых одиннадцать лет.
Логично предположить, что 1874-й — это закладка, 1879-й — готовая башня, 1884-й — год сборки оптического аппарата в Париже, а 1885-й — момент, когда огонь зажгли уже на постоянной основе. Звучит правдоподобно, но документа, который бы это подтвердил, мне найти так и не удалось.
2. Маяк старше города, который он освещает
В 1874 году никакого Туапсе ещё не существовало. На его месте была деревня Вельяминовка — бывшая станица, выросшая на руинах Вельяминовского форта. Вельяминовский посад учредили только в 1875-м, название Туапсе он получил в 1897-м, статус города — в 1916-м, а строительство портовых сооружений началось и вовсе в 1896-м.
Получается удивительная картина: маяк на двадцать три года старше имени города, на двадцать два — старше порта, ради которого, по идее, и должен был появиться, и на сорок два года старше городского статуса. Свет на этом мысе зажёгся раньше, чем возникло всё остальное, что мы привыкли считать неотъемлемой частью побережья.
Ирония судьбы в том, что геленджикский створный маяк, перехвативший у Кадоша звание старейшего, был заложен ровно в тот год, когда посад наконец-то получил имя Туапсе. Символично, не правда ли?
3. Парижский след в истории черноморского побережья
Название Sautter, Lemonnier & Cie, выбитое на табличке, принадлежало парижской мастерской Луи Соттера. Эта фирма неоднократно меняла имена по мере смены компаньонов: сначала Sautter et Cie, затем Sautter, Lemonnier et Cie, после — Sautter, Harlé et Cie, а в XX веке она стала просто Sautter-Harlé и просуществовала до 1963 года.
Та же мастерская, но уже под более поздним именем, изготовила оптический аппарат для сочинского маяка. Его принимали в Париже, заплатили 25 400 франков и доставляли морем в тридцати восьми ящиках. Так что родство двух башен — кадошской и сочинской — действительно существует, только определяется оно не годом рождения, а общим парижским адресом поставщика.
С датой рождения как раз и кроется главная путаница. Среди смотрителей бытует история, что французы в 1874 году начали строить сразу два маяка — на Кадоше и в Сочи — и завершили оба в 1879-м. Отсюда и расхожее выражение «брат-близнец». Однако сочинскую стройку краеведы восстановили по архивам флота, и там всё выглядит иначе: торги объявили в июле 1890 года, работы начали в сентябре того же года, строил русский военный инженер, а французской была только оптика. Башни действительно похожи, как и типовые одноэтажные домики под ними, но близнецами их делает общий поставщик оборудования, а не общий год постройки.
Внутри кадошской башни изначально стоял аппарат с линзами Френеля, и сама башня вращалась: механизм заводили гирями, словно часы. Директор Историко-краеведческого музея обороны Туапсе Иван Гридунов упоминает деталь, которую я больше нигде не встречал: линзы были изготовлены из горного хрусталя, и именно поэтому оптика не мутнеет со временем, в отличие от обычного стекла. Французскую линзу заменили на отечественную только в 1956 году.
4. Метеостанция, у которой не осталось прошлого
Наблюдения за погодой на маяке начались практически с первых дней его работы — просто потому, что смотритель и так круглосуточно следит за небом и морем. В 1881 году это оформили официально: в Туапсе открылась первая метеорологическая станция, и называлась она так же, как маяк, — «Кадошский маяк». Следили за температурой воздуха, ветром, видимостью, облачностью.
Журналов тех лет не сохранилось. Хранитель истории туапсинских метеонаблюдений Анатолий Пихун говорит, что самый старый уцелевший журнал датируется 1945 годом. Всё, что было раньше, известно лишь по пересказам и вторичным описаниям. Это стоит держать в голове, когда где-нибудь встретится фраза «непрерывный ряд наблюдений с 1881 года» — непрерывность эта существует скорее в легенде, чем в документах.
Дальше эстафета метеонаблюдений двигалась по городу. С 1903 года погоду фиксировало Варваринское училище виноградарства и виноделия — настолько аккуратно, что Главная физическая обсерватория печатала их данные в годовых справочниках. В июле 1916-го открылась базовая гидрометстанция флота. В декабре 1950-го — морская гидрометстанция при туапсинской обсерватории, а в 1977-м из неё выросло гидрометбюро.
Море в этой истории занимает особое место. С 1956 года станции придали судно «Моревед», и в план вошли работы на стомильном разрезе от мыса Кодош — линии, вдоль которой год за годом берут пробы и промеряют толщу воды. В Международный геофизический год 1957–1958 годов этот разрез стал частью международной сети. Получается, что мыс, на котором стоит маяк, — это ещё и нулевая точка стомильной линейки, положенной поперёк моря.
5. Две войны и судьба огня
Седьмого ноября 1914 года турецкий крейсер «Гамидие» в сопровождении миноносцев подошёл к Туапсе и выпустил по городу около 125 снарядов — так сообщал штаб Кавказской армии, и эти сведения перепечатали газеты того года. Ранения получили трое нижних чинов и сестра милосердия, среди мирных жителей был один погибший. Туапсинские краеведы в книге «Российским флотом рождённый» добавляют, что тем обстрелом повредили и маяк.
Любопытный момент: немецкая хроника датирует бомбардировку Туапсе «Гамидие» двадцатым ноября. Тринадцать дней разницы — это старый стиль против нового, событие одно и то же.
После обстрела огонь погасили, но метеонаблюдения на маяке продолжали вести.
В Великую Отечественную войну маяк не пострадал, хотя по порту внизу работали методично и жестоко. По сигналу воздушной тревоги город погружался в темноту, и маяки гасли вместе с ним — но не выключались полностью: на них устанавливали радиооборудование, и в темноте суда вели радиомаяки с меняющимися кодами и узким рабочим сектором. На капитанской карте это обозначалось парой букв «РМ» и частотой.
У подножия маяка, под мысом, скрывается система подземных ходов. Там размещались зенитчики и горные стрелки, там же находился запасной пункт управления Черноморской группы войск и узел связи флота. Всё это уцелело.
А на территории маяка покоятся два смотрителя. Одна из могил — Владимира Ефремова, которому было всего двадцать четыре года, он погиб на войне.
Есть и ещё одна дата, связанная с этими скалами: в половине пятого утра девятнадцатого июня 1918 года в трёх милях от входа в порт эсминец «Керчь» открыл кингстоны — ночь перед этим он простоял на якоре как раз под кадошским огнём.
6. Двенадцать метров или четырнадцать: вторая коллекция несовпадений
На этом загадки не заканчиваются. Начинается вторая коллекция расхождений, поменьше первой, но не менее упрямая.
Начальник маяка описывает башню так: восьмигранная, почти двенадцать метров высотой, стоит на горе, возвышающейся на пятьдесят три метра над уровнем моря, луч бьёт на тридцать шесть километров.
Карточка реестра даёт другой набор цифр: высота строения над землёй — 14 метров, высота огня над уровнем моря — 62 метра, дальность видимости — 21 морская миля. Двадцать одна миля — это без малого тридцать девять километров.
Сходится это плохо, но объяснимо. Высота башни и высота огня — разные величины: фонарь расположен не на самой макушке, а земля под маяком не плоская, и «пятьдесят три метра» и «шестьдесят два» вполне могут быть замерены от разных точек. С дальностью сложнее: в реестре это расчётная цифра, у смотрителя — округлённая до красивой.
Что действительно проверяется с воды — не километры, а ритм. По карточке огонь белый, группо-проблесковый: три вспышки в серии, и весь рисунок повторяется каждые 14,2 секунды. Для штурмана это и есть подпись маяка: ночью берег светится весь, и отличить один огонь от другого можно только по тому, как он моргает.
7. Как увидеть маяк, если внутрь нельзя
Увидеть его можно только с моря. Чтобы сделать репортаж с маяка, журналистам пришлось писать обращение в Министерство обороны и проходить проверку. Дорога по мысу идёт мимо заброшенной турбазы и бывшей воинской части и упирается в ворота, которые открывает начальник маяка. Отдельная примета времени: на том же мысу Росморпорт установил станцию ГЛОНАСС, и теперь суда ведут два поколения навигации сразу, с одного и того же мыса.
С воды же всё просто. Мыс Кадош резко выдаётся в море и прикрывает туапсинскую бухту с севера — здесь же заканчивается бора, южнее её уже не бывает. Башня стоит белым пятном среди сосен, и её хорошо видно с траверза, когда сам город ещё скрыт мысом.
Для яхтсменов это крайний север маршрута. Дальше вдоль берега идти незачем, и бывают они там считаные разы за сезон — тем удивительнее, что башня, которая по дате на своей табличке старше всех действующих маяков этого берега, стоит именно в этой точке, куда почти никто не доходит.
Кстати, в википедийной категории «Маяки Краснодарского края» ровно семь статей: Анапский, Геленджикский, Сочинский, створный геленджикский, Суджукский, Темрюкский, Утришский. Самого старого из них там нет.
И остаётся тот самый 1884 год на парижской табличке. Что он отмечает — год, когда аппарат собрали в мастерской на берегу Сены, год, когда огонь впервые зажгли, или дату акта приёмки, из-за которой реестр и пишет 1885-й? Краеведы гадают об этом больше века, а ответ, если он вообще сохранился, лежит не в Туапсе, а в бумагах гидрографии. Если у кого-то из читателей есть к ним доступ — я бы очень хотел узнать.
8. Обсудить статью
