В эпоху перестройки, когда судьбы ломались с легкостью сухих прутьев, я, Оля, вернулась с сыном на родной Урал из солнечного, но ставшего чужим края. Моя мать, Нина Ивановна, встретила нас, беглецов, щедро накрытым столом. Пока мой десятилетний сын, унаследовавший смуглоту и черты от своего отца, уплетал пироги, мать не выдержала первой, нарушив тишину вопросом, который витал в воздухе:
— Ты уверена в своем решении, дочь? Резкий поворот. Лишила сына отца. Там — вечное лето, изобилие, а у нас уже через месяц вступит в свои права зима с метелями. Не пожалеешь?
Я отложила ложку, и слёзы хлынули из глаз неудержимым потоком, словно прорвало давнюю плотину:
— Больше не могу, мама! Терпела годами… Всю чёрную работу на себя брала, а меня, русскую, за человека-то и не считали! А когда он… Самшит… привёл в дом вторую, молодую, единоверку, я лишь документы в узелок собрала, сына за руку — и бежать. Лишь бы не видеть его взгляда, обращённого к другой!
Нина Ивановна обняла меня за плечи, и в её жесте была вся твердыня нашего рода:
— Не плачь. Вместе справимся. Хорошо, что бабушкина квартира пустует. Заселяйтесь, а я всегда поддержу.
Мы были удивительно похожи: обе невысокие, с карими глазами, в которых читалась и грусть, и решимость, и обе — энергичные, не привыкшие сидеть сложа руки. Мать только вышла на пенсию с должности заведующей небольшой ведомственной гостиницей, но продолжала трудиться. Пенсию ей приносил на дом молодой почтальон, семейный человек. В те смутные времена с работой было туго, но мать устроила меня к себе — дежурной по этажу. Пусть зарплата небольшая, но стабильная, что в условиях экономической неразберихи было бесценно.
А на лето я сняла комнату в старом бревенчатом доме на самой опушке леса, на дачном разъезде. Хозяйка, женщина добрая, денег не брала — лишь присматривай за домом, пока её сын в армии. Я быстро обжилась: повесила лёгкие ситцевые занавески, привезла на электричке списанное, но чистое гостиничное бельё. И потянуло меня в лес, как магнитом. Грибная охота стала отдушиной, почти терапией. Кстати, обстановку в доме, даже на даче, здорово преображают детали вроде правильно подобранных штор — они создают уют и индивидуальность пространства, о чём хорошо написано в одном интересном материале про текстильный дизайн.
1. Сплетни у остановки
Именно здесь, на лесной опушке, и разгорелся весь конфликт. Каждое утро у автобусной остановки, словно часовые, восседали на лавочке две местные дачницы — Петровна и Ивановна. Петровна, женщина грузная, с лицом цвета кирпича, не выпускала изо рта папиросу «Беломор»; Ивановна — сухонькая, опирающаяся на клюку. Они-то всё и заметили.
— Ты глянь-ка, — шипела Петровна, выпуская струйку дыма в сторону чащи. — Опять эта новоприбывшая по грибы собирается. Сынка своего, того, узкоглазого, с собой тащит, платок на голове повязала.
— Да у неё не корзинка, а бездонная пропасть! — вторила ей Ивановна, постукивая клюкой. — Я вчера на рассвете поднялась, думала, я первая к рыжикам. Ан нет! Она уже из лесу идёт! Полную поклажу тащит. И комары, заметь, её не трогают!
— А потому, — зло тыкала окурком в землю Петровна, — что она их заговорила, не иначе. Мой покойный муж, царствие ему небесное, говаривал: чужая баба в лесу — что грач на убранном поле. Ничего после себя не оставляет!
— И совесть не мучает? — скрипела Ивановна. — Мы тут три десятилетия дачи держим, а она, словно саранча, всё вычищает. На прошлой неделе один-единственный маслёнок хиленький нашла. И тот, думаю, она обронила. А сама щеголяет в новых сарафанах, сияет. Откуда у дежурной из гостиницы такие средства?
2. Тайна «богатства»
Средства, вернее, их видимость, у меня и правда появились. Сначала мать заметила на моём пальце колечко с аметистом, потом — кардиган красивого, вишнёвого оттенка. Она спросила напрямую:
— Откуда наряды такие?
— Мам, — я отводила взгляд. — Я ведь ещё молода. Не в тряпьях же мне ходить?
— Одевайся, — не отступала Нина Ивановна, её материнская интуиция была насторожена. — Но по средствам! Зарплата-то у тебя — слезами не разольёшь.
И тут её осенило. Как обухом по голове: пенсия! Она же уже два года не получала своих денег. После того как мы, по семейной договорённости, без официальных бумаг, просто поменялись жильём, почтальон продолжал носить пенсию по старому адресу. А там я спокойно расписывалась за мать. И тратила эти деньги на кольца и кардиганы.
— Это ты?! — Нина Ивановна ворвалась в мою комнату, тряся в руке пенсионным удостоверением. — Ты два года забирала мою пенсию? Где деньги, Оля?
— Мам, я верну…
— Врёшь! — крикнула мать, и в её голосе впервые прозвучала не боль, а ярость. — Этот кардиган — моя пенсия! И колечко — тоже моё!
3. Разрыв
Скандал был таким громким, что, казалось, содрогнулись стены. Соседи стучали по батареям, призывая к тишине. Я наотрез отказалась возвращать деньги, наглухо закрывшись в бабушкиной квартире.
Тогда Нина Ивановна пошла по инстанциям. Долго ходила, стучала кулаком по казённым столам, требуя справедливости. В итоге всю сумму — до последней копейки — пришлось возмещать… тому самому молодому почтальону, который честно разносил пенсии. Ему, отцу двоих маленьких детей. Он-то доверял, отдавая деньги и ведомости на подпись. Мать, в принципе, не так остро нуждалась в этих деньгах — у неё был небольшой, но стабильный доход от командировочных с соседних заводов, которых она пускала ночевать. Но дело было не в деньгах, а в доверии, которое было предано.
После этой истории мы с матерью вернулись в свои прежние квартиры. И перестали разговаривать. Даже случайно встретившись в магазине, мы молча отворачиваемся друг от друга, разделённые пропастью обид и предательства.
А Петровна с Ивановной на своей лавочке до сих пор судачат, подводя моральный итог:
— И правильно, — кряхтит Петровна, закуривая новую папиросу. — За жадность наказана. Сначала лес обобрала, потом до материнской пенсии добралась. Чужое брала, родное брала — что с неё взять? Видно, азиатские корни дали о себе знать.
***
4. Обсудить статью
