1. Дар, ставший проклятием
Мой мир всегда звучал иначе, чем у других. С рождения я балансировал на грани тишины, и лишь чудо инженерной мысли — кохлеарный имплантат — позволило мне ворваться в звуковую вселенную обычных людей. Но этот прибор никогда не был идеальным протезом. Два десятка электродов не могли воссоздать той симфонии, что рождают двадцать тысяч волосковых клеток в улитке здорового уха. Эта вынужденная неполноценность стала моим главным учителем. Чтобы выжить в мире звуков, я освоил искусство чтения по губам, выучил язык тела, дактильную азбуку и немую магию жестов. Сама того не желая, судьба сделала меня экспертом в области невербальной коммуникации. Я научился видеть то, что прячется за словами, — истинные намерения, страх, фальшь. Казалось бы, идеальный навык для того, кто мечтал стать переводчиком и объездить весь мир. Но именно этот дар сыграл со мной самую жестокую шутку, заставив однажды выключить звук навсегда.
2. Рыжая девочка и зеленая ленточка
В четырнадцать лет центром моей вселенной была Марина. Девочка, похожая на щенка золотистого ретривера, обладала удивительной способностью мгновенно менять фокус своего внимания. Вот она, проникновенно заглядывая в глаза собеседнику, ведет деликатную беседу о какой-то мелочи, ее лицо одухотворенно светится... но проходит секунда, и искра гаснет. Марина теряет интерес целиком и полностью, срывается с места и мчится прочь, мелькая обтянутыми тесной юбкой ягодицами, накачанными спортивной акробатикой. Эта переменчивость завораживала меня. Я мог смотреть на нее вечно. И, как ни странно, ей тоже нравилось смотреть на меня. Меня, получившего прозвище Тетерев за врожденную тугоухость и механический голос, словно у говорящего робота. Впрочем, справедливости ради, я не был изгоем. Я был голубоглаз, русоволос, выше и шире в плечах многих сверстников. Мой недруг Бурылов, акробатический партнер Марины, ревновал меня к ней с глупой подростковой яростью. И, как показало время, не без оснований.
В день моего четырнадцатилетия судьба преподнесла мне урок, который я запомнил на всю жизнь. Я нагладил белую рубаху, сделал звук прибора за ухом громче обычного, чтобы не пропустить ни одного поздравления. На моей парте стояла коробка, перевязанная зеленой ленточкой — той самой, что носила Марина. Сердце замерло. Учительница умиленно хлопала в ладоши, Марина вкрадчиво шептала: «Давай, открывай», Бурылов подзуживал. Я, предчувствуя подвох, но гонимый азартом и настойчивым голосом рыжеволосой красавицы, разворачивал бесконечные слои бумаги. Внутри оказался мой старый кроссовок, неделю назад потерянный в раздевалке, разинувший «рот», как выброшенная на сушу рыба. Громогласный хохот Бурылова и толпы стал для меня тогда самым оглушительным звуком в жизни. «Это же шутка... Просто слова», — примирительно сказала мне Марина, приобняв в углу. Именно тогда я впервые осознал: слова могут быть лишь красивым подарочным бантиком на коробке, в которой хранится обман.
3. Сила пушкинского слова и родительской любви
Семья у нас была удивительная. Отец, простой мастер резьбы по дереву, создавал огромные сказочные панно для детских садов и поликлиник. Вырезая ученого кота, русалку на ветвях и Черномора, он подспудно выучил наизусть огромные отрывки из Пушкина. Именно гений Александра Сергеевича помог распознать мою глухоту. Брат, еще грудным младенцем, засыпал только под «Сказку о золотом петушке». А я, уже стоя на ножках, вырывался и сползал с отцовских колен, когда он пытался рассказывать мне эти же строки. Я не реагировал на слова, потому что просто не слышал их. Родители забили тревогу, начались бесконечные хождения по врачам, садик для слабослышащих детей, тяжелая операция, коррекционный класс. Их любовь прошла огонь, воду и медные трубы, но сделала свое дело. Уже в средней школе я почти не отличался от сверстников. Узнав эту историю, я испытал такой стыд перед Пушкиным, что дал зарок читать его как можно чаще. Теперь я знаю, что слово калечит, но слово и лечит. У каждого человека своя метода, а Александру Сергеевичу — мое нижайшее почтение.
4. Жизнь в разлуке и искусство видеть ложь
После школы наши пути разошлись. Я уехал учить языки в университет, Марина с Бурыловым — поступать в цирковое. Пять лет спустя я стал тем, кем мечтал: блестящим переводчиком, который мотается по всему миру. Мой особый навык — видеть нутро человека за потоком речи — действовал на работодателей магически. Я легко поднимался по карьерной лестнице, не пыхтя от натуги, а посвистывая и небрежно закинув пиджак на плечо. Но самолетное кресло стало привычнее домашнего, и это угнетало. Моя тоска по оседлой жизни выливалась в привычку вырезать фигурки из дерева. Я грезил о доме на берегу океана с маленькой мастерской и любимой хозяйкой внутри. Но все женщины, встречавшиеся мне, были какими-то казенными, штампованными по одной колодке. Их любовь не трогала сердце.
И тут, словно по волшебству, раздался звонок. «Ну, здравствуй, Тетерев», — прозвучал в трубке до боли знакомый голос. С того дня я навсегда избавился от привычки отключать имплантат на ночь, боясь пропустить ее звонок. Нас закружило. Мы встречались в Хельсинки, поедая копченую миногу наперегонки; пробовали сыры в Амстердаме; праздно шатались по музеям Рима и ходили на футбол в Барселоне. Нам было радостно и душевно вдвоем. «Еще чуть-чуть потерпи, это мои последние гастроли», — всякий раз говорила она. Я верил ей абсолютно. Я видел ее глаза и не мог уличить во лжи. Но гастроли все не заканчивались. Марина сбивчиво, приплетая мировую экономику и директора цирка, убеждала меня подождать еще немного. Я смирялся, хотя мечта о доме вновь и вновь летела, как фанера над Парижем. Иногда я все же настораживался и сердито спрашивал: «Как Бурылов?». «Жениться собирается», — равнодушно отвечала она, и я замолкал, успокоенный.
5. Анатомия предательства
В тридцать лет все должно было случиться. Те гастроли действительно были последними. Я присмотрел дом — с мастерской, на берегу океана. Я сидел и ждал звонка, но позвонил не тот человек. «Привет, Тетерев. Как живешь?» — раздался в трубке голос Бурылова. А дальше были слова, которые резанули по сердцу хладнокровно и точно. Марина не приедет. Ее тошнит от беременности. Они ждут ребенка. «Но ты ведь жениться хотел...», — промямлил я, цепляясь за соломинку. «Хотел. На Марине. А ты крал ее у меня много лет», — резко осадил меня он. Я достал свой главный козырь: «Но она любила меня, я это видел!». Ответ Бурылова раздавил меня своей циничной правдой. «В том-то и дело, что видел. Но когда по телефону говоришь — человека не видишь. Пока ты с ней рядом — она тебя любит. Сама себе верит. Чуть отдалился — она уже не твоя. Маринка лила тебе в уши сироп, а сама была со мной. По телефону ты не мог уличить ее. В твоем распоряжении были только слова. А что такое слова? Звуки! Пустые звуки... Ты просто глухая тетеря!».
Ирония судьбы оказалась невыносимой. Я, человек, который научился видеть ложь, был обманут именно тогда, когда был лишен своего главного инструмента — зрения. Телефонные разговоры оставили мне только звуки, пустые слова, в которые я так хотел верить. Моя обостренная интуиция, мое знание языка тела — все оказалось бесполезным перед силой голоса любимого человека.
6. Четыре дня тишины
«Я не верю словам», — сказал я себе и выключил имплантат под самый ноль. На четыре дня я оглох по собственной воле. Лежал и думал о природе лжи. Почему Бог дал людям возможность говорить неправду? Почему мы не общаемся азбукой Морзе, где что отстучал — то и принял? А может, эта возможность лгать дана для того, чтобы у родителей глухой тетери был шанс превратить своего ребенка хотя бы в тетерева? Ведь они явно лгали мне, говоря, что я такой, как все. Эта ложь была во спасение, она дала мне силы стать тем, кем я стал. Но ложь любимой женщины едва не уничтожила меня.
Когда я снова включил звук, то купил дом. И золотистого ретривера — пусть будут. Приволок огромный ствол дерева, чтобы вырезать из него девушку. Но с лицом вышла загвоздка: кроме Маринкиного, я ни одного женского лица толком не помнил. А его видеть не хотел — с меня хватило и щенка.
7. Татьяна и новая глава
Судьба все расставила по своим местам. Я встретил девушку Таню и сразу ее узнал. «Итак, она звалась Татьяной. Ни красотой сестры своей, ни свежестью ее румяной не привлекла б она очей. Дика, печальна, молчалива, как лань лесная боязлива...». Ее лицо вдруг проявилось передо мной как единственно верное, единственно значимое, единственно любимое. Я понял, что раньше был слеп. Теперь Татьяна живет в моем доме, она в нем хозяйка. По вечерам мы сидим на диване, а золотистый ретривер вьется у наших ног. Я смотрю на молодого пса и понимаю: та страница моей жизни перевернута. К счастью, страницы принято перелистывать. Боюсь ли я фальшивых слов в новой книге, которую пишет Татьяна? Ничуть. Я больше не верю словам — я верю людям, когда вижу их глаза.
8. Обсудить статью
