В семьдесят два года я всё так же выхожу на берег одна — в дождь, в пронизывающий ветер, в густой туман, когда дальше трёх метров не видно ничего. Моя дюралька, старая и латаная-перелатаная, давно стала продолжением меня самой. Мотор «Вихрь», кажется, знает мои руки лучше, чем я — своё отражение в воде. Дёргаю шнур: раз, другой, третий. Он чихает, фырчит, но всегда, слышите, всегда заводится. И я ухожу в туман, туда, где река встречается с небом.
Ставлю сети. Проверяю мережи. Таскаю невод. Для кого-то это каторжный труд, для меня — дыхание. Помню, как мужики на берегу сперва посмеивались надо мной, потом злились, потом сквозь зубы зауважали, а затем просто привыкли: баба Вера — как река. Всегда была и всегда будет. Сын, приезжая из города, в сотый раз заводит одну и ту же пластинку: «Мам, ну куда ты в своём возрасте? Лодка дырявая, мотору сто лет. А если что случится на воде?» А я всегда отвечаю одно и то же: «Река меня знает. Ничего не случится». Он вздыхает и уезжает обратно в свою спокойную жизнь, где нет ни весел, ни сетей, ни этого вечного, сладкого чувства риска. А я остаюсь.
1. Как всё начиналось: от помощи до призвания
Началось это давно, ещё в конце восьмидесятых. Мой муж, Егор, был потомственным рыбаком, из тех, про кого говорят «на воде родился». Сначала он брал меня просто покатать, потом — помочь по мелочи. Я оказалась способной ученицей. К тридцати годам ставила сети не хуже Егора, чувствовала воду спиной. К сорока уже могла одна уйти на дальний плёс и вернуться с таким уловом, что соседи только ахали. А в сорок пять, когда Егор ушёл — сердце схватило прямо в лодке, в один миг, — я осталась одна. Дети, конечно, сразу за своё: «Мама, продай лодку, переезжай к нам, зачем тебе эта каторга?» Но я отказалась наотрез. Лодка — это Егорова память, живая, дышащая. И моя жизнь. Как я без реки? Я же там, на воде, всё ещё с ним.
Дети не поняли, списали на возраст и чудачества. И я продолжила. Рыбачила всегда честно, без жадности. Сколько надо — столько и возьму. Малька — обратно в воду, икряную — в реку, пусть плодится. Хищную рыбу — на пироги, на уху, на продажу. Соседям в долг или просто так, магазину местному сдавала по-божески. Язык у меня острый, характер твёрдый, словами не разбрасываюсь, но если уж говорю — то в точку. Бывало, удивлялись: «Вера Степановна, невод одна тягаешь? Там же сила нужна мужицкая!» А я усмехалась: сила — дело наживное, главное — ум. Приспособилась, придумала свою систему блоков на отлогом берегу. И тягала потихоньку. Рыба была, жизнь шла.
2. Столкновение миров: чиновники и экология
Но год назад нагрянуло то, чего я совсем не ждала. Приехала комиссия из района, молодые ребята в куртках с логотипами, и давай проверять рыбаков. У кого документы, у кого разрешения, у кого сети промеряют. Подходят ко мне: «Вера Степановна, у вас лицензия?» Я опешила: «Какая лицензия? Я пятьдесят лет рыбачу, ещё при Советах начинали». А парень в очках протягивает мне бумажку с адресом сайта и говорит про госуслуги. Я смотрела на неё так, будто мне вручили карту Марса. У меня и компьютера-то никогда не было. Пришлось ехать в райцентр, отстоять очередь, заполнить анкету печатными буквами — коряво, но старательно. Девушка в окошке сказала ждать месяц. Месяц прошёл — ответа нет. Плюнула я на эту бюрократию, вернулась на реку и продолжила рыбачить без их лицензий. Река-то ждать не будет.
А вторая беда пришла с другой стороны — с внуком. Андрей, двадцать три года, городской до мозга костей. Старший сын старшей дочери. Институт, аспирантура, кафедра экологии и природопользования, куча дипломов и грантов. Приехал он не просто так, а с научным исследованием: «Антропогенное воздействие на водные биоресурсы малых рек». Разложил на столе ноутбук, планшет, диктофон и заявил, что хочет понять, сколько рыбы вылавливают местные жители. Я усмехнулась: «Со мной на рыбалку? А не укачает?» Он гордо ответил, что на яхтах ходил. «Ну поехали, — говорю, — только уговор: на воде я командую, ты слушаешься».
Выехали на рассвете. Андрей пришёл в новом непромокаемом костюме, в оранжевом спасательном жилете, с экшн-камерой на голове. Я оглядела его с ног до головы и только хмыкнула: «Ты на рыбалку или в космос?» Он начал что-то про технику безопасности, а я про себя подумала: пятьдесят лет без неё живу, и ничего. Сели в лодку, я на корму к мотору, он на нос. Дюралька отчалила. Когда Андрей спросил про лошадиные силы мотора, я честно ответила: «Сынок, я в лошадях не разбираюсь, я в рыбе разбираюсь. Мотор работает — и ладно».
3. Урок на дальнем плёсе
Пришли на дальний плёс. Я заглушила мотор, лодка мягко ткнулась в берег. Вылезла легко, по-молодому, а Андрей выбрался следом неуклюже, поскользнулся на мокрой глине, еле удержался. Я пошла вдоль берега, нашла свою примету — колышек, зашла в воду и стала выбирать сеть. Метр за метром. Руки шли ровно, дыхание спокойное. Андрей смотрел во все глаза и, кажется, не верил, что бабушка в семьдесят два способна на такое. Предложил помочь, но я велела не мешаться. «Тяжело, — согласилась я, — а ты думал, рыба сама в лодку прыгает?». В сетях было много рыбы: щука, язь, пара лещей и судак килограмма на два. Я вынула судака, провела пальцем по боку и сразу поняла — икряной. И отпустила. Он плеснул хвостом и ушёл в глубину.
Андрей ахнул: «Зачем?! Ты могла бы его продать, это же рационально!» Вот тут я не выдержала. «Продать, — говорю, — а потом что? Через пять лет будет пустая река. Ты этого хочешь? Ты в институте экологию изучаешь, а я её здесь, на воде, живу. Чувствуешь разницу?» Он покраснел и замолчал. Потом мы пили чай на берегу. Я развела костерок, достала хлеб, сало, варёные яйца. Он свой термос с зелёным чаем и белковый батончик достал, но я сказала: «Убери химию. Ешь нормальную еду, природный белок в яйцах». Вздохнул, но послушался. Сидели молча, вода шумела на перекате, птица кричала в кустах, и солнце поднималось всё выше.
Когда Андрей осторожно спросил, не думала ли я завязывать с рыбалкой в моём возрасте, я повернулась к нему и посмотрела долгим взглядом. У него даже мурашки побежали — словно не бабушка смотрела, а сама река. И тогда я сказала ему главное: «Я рыбачу, потому что я здесь живая. На берегу я старуха, которую жалеют и забывают. А на воде я молодая. Там у меня силы, там память, там дед твой, Егор, со мной рядом. Я мотор завожу — а он смотрит. Я сеть выбираю — а он кивает. Думаешь, я одна? Нас двое». Голос чуть дрогнул, но только на секунду. Я рассказала ему про соседку, тётю Пашу, которая бросила рыбачить, сказав, что силы кончились, а через полгода умерла. Не от болезни — от тоски. Потому что нельзя рыбаку без воды. Ему тогда — всё, конец.
4. Переосмысление и новая лицензия
Андрей сидел бледный, забыв про свой диктофон и исследование. А я поднялась и сказала: «Не жалей меня, внучек, я сама кого хочешь пожалею. А теперь вставай, вторая сеть ждёт». Вечером он помог мне вытащить лодку, перевернуть на козлы, выгрузить рыбу, развесить сети на просушку. Делал всё молча, сосредоточенно, и я вдруг заметила — что-то в нём изменилось. В лице, в глазах, в том, как он двигался. А он возьми и скажи: «Бабушка, я в институте пять лет учусь, курсовые пишу, доклады делаю, а ты мне за один день рассказала больше, чем все профессора вместе». Я только усмехнулась: «Так профессора твои на реке сидели? А ты посиди, глядишь — больше поймёшь».
Перед отъездом Андрей сделал две важные вещи. Во-первых, сам, через свои госуслуги, за полчаса оформил мне заявление на лицензию и пообещал прислать готовую бумагу. А во-вторых, изменил тему своего исследования. Вместо сухого «Антропогенного воздействия» написал: «Традиционное рыболовство как модель устойчивого природопользования». Научный руководитель удивился, но утвердил. Андрей уезжал и думал: «Я ведь и правда ничего не знал. Думал, рыба — это ресурс. А она — это жизнь. Бабушкина. Дедова. Реки». Через месяц я получила бандероль с лицензией и короткой запиской: «Бабушка, лови. Только судака икряного отпускай. Я теперь знаю зачем». Я улыбнулась, положила лицензию в сундук к Егоровым документам, а наутро, как всегда, спустилась к реке. Мотор чихнул, завёлся, и дюралька отчалила от берега. Вода была гладкая, как зеркало, и я смотрела вперёд, туда, где река делала поворот и уходила в дальний плёс. Там стояла рыба. Там ждал Егор. И не было в мире силы, способной заставить меня уйти.
Если задуматься, именно такой подход, основанный на уважении к циклу жизни, применим не только к рыбалке. Схожие принципы разумного потребления и созидания можно найти, например, в кулинарных экспериментах с простыми продуктами, где каждый стебель и корешок идут в дело, превращая обыденность в искусство.
5. Обсудить статью
