Каждый выход в тайгу для меня — это не просто охота, а скорее бесконечный диалог с самим собой. Там, среди вековых кедров и звенящих речушек, особенно остро понимаешь, насколько тонка грань между привычной усталостью и роковой ошибкой. И главным слушателем в этом диалоге всегда был мой пёс. Глядя на его поседевшую морду, я часто ловлю себя на мысли, что наша связь давно переросла банальные отношения хозяина и собаки. Это скорее союз двух стариков, каждый из которых носит в себе груз прошлых ошибок и незаживающих воспоминаний.
Бывают дни, когда злость поднимается из самой глубины души, смешиваясь со свинцовой усталостью. В такие моменты даже привычный кожушок кажется тесным, сковывает движения, не давая развернуться в полную силу. Помню, стоя на коленях возле колючей ели, я вколачивал костлявый кулак в бок своему напарнику, но каждый удар выходил скомканным. Сучья дерева, растопыренные, словно иглы, впивались в кожу, и кулак был исколот до крови. Только вот крови во мне давно оставалось так мало, что она выходила неохотно, скупыми каплями, мгновенно застывающими на морозе. Эта скупость тела распаляла ещё больше, заставляя вкладывать в движения какую-то отчаянную одержимость.
А мой пёс лежал под коленом, крепко зажмурившись, словно тряпичная кукла. Ни жива ни мертва, он стойко принимал побои, не издав ни звука. Лишь изредка приоткрывал один глаз, чтобы украдкой взглянуть на меня. В его взгляде не было обиды, только спокойное осознание вины. Он знал, за что получает. Я даже скинул рукавицу, чтобы удар был полновеснее, но выходило, что себе же делаю хуже — пальцы распухли и онемели. Задохнувшись на очередном замахе, я вдруг икнул, будто внутри что-то оборвалось, и отвалился от дерева. Кожушок на груди распахнулся, а старая, пропахшая дымом рубаха исходила паром, словно из меня выходила последняя жизнь.
Почувствовав, что давление на рёбра исчезло, пёс приоткрыл глаз. Мне кажется, он даже чуть жалел меня в эти секунды, хотя я дрался часто и по пустякам. Но такова уж наша таёжная школа: если бьют — значит, за дело. Он терпел и ждал, когда ярость утихнет, когда я снова стану прежним — уставшим, но добрым.
1. Хитрости старого промысловика и собачья смекалка
В тайге важна каждая мелочь. Раньше я всегда раскладывал приманку, например, свежего рябчика, на пять капканов, расставляя их так хитро, что с какой стороны ни подойди — обязательно попадёшься. Но мой лохматый напарник тоже не лыком шит. По своим собачьим меркам он давно век тянет и кое-что понимает в лесных делах. Пройти мимо такой вкуснятины, как рябчик, у него просто не было сил. Вытянувшись в струнку, чтобы не угодить в замаскированный капкан, он, словно ювелир, снимал желанную добычу. А потом устраивался тут же на тропке и трапезничал, прислушиваясь к скрипу моих лыж. Съев всё до крошки, он отходил чуть в сторону, ложился на бок в мягкий снег и готовился принимать законное наказание.
Завидев это, я начинал распаляться ещё издали, проклиная его обжорство. Подступал к нему, придавливал коленом, вминал в пухляк и начинал своё привычное внушение. Расходившись, я воевал, пока не заходился в кашле или просто не задыхался. Уткнувшись морщинистым лбом в его тёплый бок, я долго лежал, отпыхивался, и из груди вырывался надсадный хрип. Когда дыхание восстанавливалось, я судорожно раздёргивал понягу, доставал мешочек с приманкой и вновь обновлял ловушку. А пёс, вытряхнув из шерсти снег, молча стоял рядом и преданно ловил мой взгляд. В этом не было раболепия, только бесконечное доверие.
Потом мы шли дальше. Я — устало, медленно, тяжело опираясь на отшлифованный временем посох. Пёс — торопливо, отруливая в сторону от путика и азартно высматривая повод отличиться. Обычно он где-то недалеко отыскивал зазевавшуюся бельчонку и начинал облаивать её, вытаптывая снег вокруг дерева. Я, откуда только силы брались, бежал на зов, выглядывал зверька и долго выцеливал, опуская ствол, протирая рукавицей заливающиеся потом глаза. Пёс суетился рядом, подталкивая меня носом в штаны, отскакивал, негромко взлаивал и пристально вглядывался в разопревшее лицо, будто хотел помочь, подсказать, подбодрить. Наконец-то мы добывали — может, и не с первого раза, но добывали. Присаживались тут же под деревом и отдыхали. Я ласково гладил лайку, теребил свои разноцветные усы: с одной стороны они были рыжие от цигарки, а с другой — седые, почти белые. Пёс, извернувшись, пару раз лизал меня в лоб, и в этот момент вся усталость куда-то уходила.
2. Эхо прошлого и груз воспоминаний
С возрастом радость из души куда-то улетучивается. Я часто ловлю себя на том, что улыбаюсь солнцу просто по привычке, как учил когда-то отец: «Улыбнись и обрадуйся». Но настоящей лёгкости внутри давно нет. Мой пёс, заслышав моё бормотание, всегда притормаживает и, выгибая шею, заглядывает в глаза. Он понимает всё. Как не понять, когда жизнь бок о бок по тайге прошли? Обо всём переговорили за эти годы, обо всём.
Раньше я радовался каждой зорьке, каждому дню. А как ждал осень, когда душа дрожала в предвкушении охоты с напарниками! Но теперь все они давно нажились. Кто сам ушёл, кого медведь заломал. Мой пёс тогда был ещё молод, но всё помнит. Помнит тот случай, когда один из моих товарищей сплоховал. Он сам вырубал залом для берлоги, да поленился, выбрал дерево тонковатое, хоть и знал, что зверь лежит крупный. Мы выследили того медведя ещё осенью, дождались, когда уляжется, разоспится покрепче, и только по зиме пошли его ковырять. Напарник тогда ещё похохатывал: «Ты, старый, не бей в берлоге-то, пусть выберется, а то он уже здоровый — не подымем потом». Боялся, что не вытащим битого зверя.
Я встал в стороне с одностволкой, а напарник сам решил принимать зверя. У того и ружьё с двумя стволами, и силы поболе — молодой ещё был, только сороковник разменял. Мой пёс тогда у него рабочим был, только учился тайгу постигать. А у берлоги он приосанился, хоть и впервой. Загривок вздыбил, в горле камешки перекатывает. Ну а когда напарник кинул последнюю слегу в чело берлоги, земля охнула и веером взлетела вперемешку со снегом. Жердины не задержали зверя даже на секунду — слабоваты оказались. Напарник не успел схватить ружьё, прислонённое к стволу лиственницы. Старый рабочий кобель навис на штаны зверя, да разве удержишь? Медведь свалил мужика с ходу и ярился на нём, несмотря на то, что мою пулю получил без заминки. Только злости у него от этого прибавилось. Может, без пули-то просто удрал бы, да и всё. Всяко потом передумывалось.
Мой пёс тогда не испугался, в бега не кинулся, но стоял ошарашенный. Уж потом, после второго выстрела, когда медведь распустился, задёргал лапами, только тогда он налетел на зверя и стал усердно давиться шерстью. Напарника я доволок до зимовья с трудом, с муками, а на другой день — до лесовозной дороги. Но жить он не стал, долго болел, по больницам возили, да так и не поправился. Сезон я тогда пропустил, но с новогодних праздников собрался и умотал в тайгу. Вот с тех пор только со своим кобелем и напарничаю, из людей уже никого не беру. Сильно я тогда винил себя, да и пса чуть было не кончал, да поздно уже руками махать — не воротишь время вспять.
3. Роковая ошибка у кромки льда
В тот день нам оставалось проверить только пару верховых капканов. У самой переправы через говорливую речишку Звону я поставил капканчик на норку, прямо под берегом, где та устроила себе туалет. Речка Звона день и ночь прыгает и пляшет по каменистым перекатам, растворяя в зарослях приятные трели, словно бубенцы под дугой лёгкой тройки. А ещё есть у неё особенность — она вся усеяна донными родниками, оттого и не замерзает даже в лютые морозы. Другие речушки перехватывает морозцем, а эта нет — звенит и звенит, только чуть по краям распустит лёд для красоты.
Капканы оказались пусты, и я, скинув понягу и натянувшее плечо ружьё, пошагал налегке. Правда, много ли весила полупустая поняга — три белки, топор да котелок, — а словно крылья выросли. Так легко и свободно шагнулось, будто не было той давней смертной усталости. А сразу за поворотом, на закрайке, на том самом береговом льду, чернела добыча. Капкан сработал! Норка, выгнувшись дугой, заверещала, увидев меня. Зверёк так хотел жить, что, неутомимо брыкаясь, сумел выдернуть потаск и всё ближе подбирался к краю льда. Я сразу половчее перехватил посох и торопливо кинулся к добыче. Замахнулся было, но тут же покатился по свежему льду, припорошённому снежком. Уже понимая, что не удержусь на краю, я по инерции долбил норку посохом, а подкатившись к краю, подломил ледок своей тяжестью и ухнул в ледяную купель, увлекая туда и поверженную добычу.
Оказавшись в воде, я резко встал на ноги и сразу отметил, что намок лишь до пояса, ну разве чуть выше. Но это было слабым утешением. Лёд был скользкий, ухватиться не за что, а просто так выброситься не получилось. Я огляделся и стал медленно продвигаться вдоль кромки льда против течения — там сразу начиналась глубина. Другую сторону я даже не пробовал: там был глубокий омут, в котором и скрылась норка с капканом, и посох уплыл. Попытки раскачать и отломить лёд результатов не принесли — лёд был хоть и тонкий, но уже по-зимнему крепкий. Поворачиваясь во все стороны, выискивая хоть какой-нибудь выход, я понял, что теряю драгоценные минуты. Не может человек безнаказанно находиться в ледяной воде — отпущены ему какие-то мгновения, у каждого свои, но для всех есть предел.
4. Спасительная команда из прошлого
Я выдохнул, позвав своего пса по имени. В голосе прозвучала последняя надежда. Я понимал, что надеяться больше не на кого, только на чудо или на верного друга. Но в такой ситуации даже самый преданный пёс вряд ли подаст лапу помощи, а если и подаст — не удержит, не вытащит намокшего, уже не чувствующего ног старика. Кожух намок, раскис и всё сильнее тянул меня в сторону омута.
Где-то совсем близко к горизонту упало невидимое солнце. Уши заложило, или река и правда перестала звенеть. Тишина навалилась такая невыносимая, что я с каким-то ужасом, не своим голосом, завопил снова. Прошла ещё минута, показавшаяся вечностью. И вдруг пёс вывернул из-за поворота реки и сразу кинулся ко мне. Он понял, что случилась беда, и увидел эту беду в моих глазах. Однажды мы добыли молодого лося, и тот, смертельно раненный, кинулся через протоку и провалился в молодом льду. Я тогда тоже залезал в воду, но сначала развёл огромный костёр, и лицо у меня было весёлым. А сейчас костра не было, и лицо моё не светилось радостью — оно стало серым, покрылось густой паутиной морщин.
Едва выдавливая из себя слова, я просипел: «Неси!». Пёс навострил уши, услышав знакомую, давнюю команду. Он чуть посидел рядом, наклоняя голову то на один бок, то на другой, потом отскочил, сделал круг по чистому льду и снова сел. Я повторил команду, и он взметнулся, будто вспомнил что-то, и стремглав улетел за поворот, к переправе. Через мгновение он уже появился вновь, держа в зубах понягу, и мягко положил её передо мной. Скованными, насквозь промёрзшими движениями я едва развязал клапан, откинул его и вытянул топор. На длину вытянутой руки прорубил дырку во льду и крепко зацепил там топор. Подтягиваясь одной рукой за топорище, другой опираясь о край льда, я смог вытянуть себя на лёд, а затем откатился к берегу.
Лёжа на спине, я хотел почувствовать, как с меня стекает вода, но не чувствовал. Совсем. И звона струй больше не слышал, и ног своих не чувствовал. Но всё же нашёл ещё силы подняться. Сначала сидя долго рассматривал топор, крепко зажатый в руке, а потом и вовсе встал, с треском отдирая примёрзший ко льду кожух. Я вошёл в берег — даже не вошёл, а чудом каким-то вдвинулся. В лесу уже было совсем темно. Лайка топталась рядом, не зная, чем помочь. Гнилой берёзовый пень вдоволь обеспечил берестой. Ткнувшись на колени, я из какого-то заворота достал спички и, вынув коробок, чиркнул. Береста занялась быстро и весело загорелась. Я подложил ещё, потом какой-то сухой сучок. И, умостившись на бок у разгорающегося костра, едва разлепил губы, чтобы поделиться с псом самой важной мыслью: всегда надо помнить, что край где-то впереди, а он всегда рядом. Совсем по-другому жить станешь, когда осознаешь. Через час, обсохнув у жаркого костра, я наконец поднялся. Домой, поживём ещё.
Мы шли сквозь морозную ночь, сквозь тишину и звёзды, которые уже зажглись над тайгой. Впереди нас ждало зимовьё, тепло печи и ещё много дней, когда можно будет идти рядом, молчать и понимать друг друга без слов. А пока мы шли — старый охотник и его верный пёс, два живых существа, которых тайга связала навечно. В такие моменты я понимаю, что даже настоящий домашний уют не сравнится с тем теплом, которое дарит преданное сердце, бьющееся рядом.
5. Обсудить статью
