Когда смотришь на старые фотографии байкальских зимовий, первое, что бросается в глаза — это невероятная простота быта. Маленькая избушка, железная печка, солома на полу. И при этом — десятки людей, которые неделями жили в этой тесноте ради улова, который сами почти не ели. Мне всегда было интересно разбираться в таких деталях, потому что именно они рассказывают о прошлом больше, чем любые обобщения.
Этнографическая запись 1926 года, сделанная в приселенгинских сёлах, сохранила удивительно подробную картину зимнего неводного промысла. Каждую зиму, едва байкальские соры покрывались льдом, крестьяне собирали артели и уходили на лов — не на день, а на недели. Это был целый мир со своими правилами, распорядком и экономикой, которую сегодня понимаешь не сразу.
1. География промысла: что такое соры и почему они замерзали первыми
Село Посольское, Большереченское, Степно-Дворецкое и Исток стоят у дельты Селенги. Здесь Байкал образует мелководные заливы, которые местные жители называют сорами. Сор отделён от открытой воды песчаной косой, но при этом остаётся частью самого озера, а не отдельным водоёмом — так его определяют и современные справочники. Мелководье замерзает раньше, чем открытый Байкал, и именно с этого замерзания начинался зимний промысловый год приселенгинских артелей.
По записям этнографа М.В. Бородкиной, неводной промысел зимой начинался с конца октября по старому стилю. Если пересчитать на новый стиль, разница между календарями к тому времени составляла тринадцать суток, значит речь идёт о первой половине ноября. Ловля подо льдом велась в трёх сорах — Прорвинском, Черкаловском и Галутайском. Продолжалась она примерно до середины декабря по-новому.
Первыми на лёд выходили не самые многочисленные артели. Едва сор схватывало морозом, крестьяне, главным образом из села Большереченского, начинали ловить неводом карасей, не дожидаясь общего сбора. Лёд ещё не окреп повсеместно, поэтому небольшая группа рисковала меньше, чем большая артель с лошадьми и тяжёлым снаряжением. Такой ранний выход был своего рода разведкой — он проверял и лёд, и удачу сезона, прежде чем на воду выйдут остальные.
Основной, «соровой» промысел начинался иначе — организованно и сразу всем миром. Ещё летом, вернувшись с летнего лова на карге, крестьяне, собиравшиеся зимой ловить карасей, договаривались о будущей зиме с башлыком — старшим артели. К осени оставалось лишь назначить точный день выезда. Решение принимали не поодиночке и не в последний момент.
Башлыки сговаривались о дне выезда заранее, и отъезд на зимнюю «соровую» рыбалку совершался в один день всеми артелями. В этот день село пустело разом: подводы, снасти и люди уходили на лёд единой вереницей, оставляя дома лишь стариков и малых детей.
Так начинался промысел, растянутый на недели. Берег сора на это время превращался в подобие временного посёлка со своей избой, печью и распорядком дня, совсем не похожим на привычный деревенский. Такой посёлок собирался заново каждую зиму и держался ровно столько, сколько длился лов. Мне кажется важным объяснить, кто именно туда отправлялся и сколько народу это было, потому что от этого зависело почти всё остальное: от размера снастей до тесноты в избе.
2. Люди, паи и вёрсты: как была устроена артель
Размер артели зависел от того, куда и за какой рыбой она шла. Для лова карасей в ближних сорах хватало двадцати-двадцати пяти человек. Когда после 6 декабря часть промысловиков «расшивалась» и разъезжалась по домам, оставшиеся объединялись в артели покрупнее. Источник называет их численность прямо: человек по 60–70. Такие артели продвигались дальше — «за сокуи», на открытые забереги самого Байкала.
Сокуем на Байкале называли ледяной вал, наросший у берега за счёт ветра и наплёсков волны на первый лёд. По описанию начала XX века такие валы достигали двух саженей в высоту — около четырёх с четвертью метров. Пройти за сокуй означало выбраться из-за этого нагромождения на ровное поле заберега. Там кончалась защищённая бухта и начинался собственно открытый Байкал.
От родного села до места лова в сорах было вёрст по шесть — около 6,4 километра по современной мере длины. Груз — сам невод, деревянные сани-«пошевни», прочие снасти — везли на лошадях по льду и берегу. Сеть для сорожины и другой соровой рыбы достигала 250–300 сажен и больше, то есть 530 и более метров в длину. Разложенная подо льдом полоса лова растягивалась ещё дальше: на полторы-две версты, иными словами на полтора-два километра.
Во главе артели стоял не абстрактный распорядитель, а конкретный человек с именем и полномочиями. Башлык проверял и делил невод, назначал день выезда, будил артель по звёздам, потому что часов на промысле не водилось. Рядом со взрослыми мужчинами на лёд ехали и подростки — «дворники», топившие печь и варившие еду. Ехали и молодые женщины, «девицы», занятые уловом на самом льду. Промысел держался на труде почти всей деревенской семьи, а не только её взрослых мужчин.
Улов делили не поровну «на глаз», а по счётным долям — паям. Пример из записи Бородкиной говорит сам за себя: артель башлыка Низовцева добыла по 20 пудов карасей на пай, а паёв было 25. Двадцать пудов — это триста двадцать восемь килограммов на одного пайщика. Умножив это число на двадцать пять паёв, получаем восемь тонн с лишним — вес одного улова одной артели за один сезон в ближнем соре. Такая арифметика говорит не о случайном лове ради обеда, а о промысле, поставленном на строгий счёт.
Артель, следовательно, нельзя назвать случайной компанией добытчиков, ищущих себе пропитание. Это было промысловое предприятие со своей бухгалтерией: с точным расстоянием до места лова, с известной длиной снасти, с определённой долей на каждого пайщика. Оставалось понять, где полсотни или семьдесят человек проводили ночи между такими тонями. Ответ на этот вопрос лежит не в арифметике, а в устройстве самого жилья на берегу.
3. Быт зимовья: изба, солома и поварня
Стан ставили не на самом льду, а на берегу сора, у самой кромки воды. Именно туда рыбаки возвращались после дневной работы. Туда же свозили и разделанный улов. Вычистив рыбу, девицы ехали к зимовью на берег — эта формулировка прямо указывает, что зимовье было береговой постройкой, а не сооружением посреди ледяного поля.
Устройство самого зимовья было скромным. Небольшая избушка из брёвен с железной печью — вот и всё. Кроме стола и лавок в ней ничего не было: ни нар, ни перегородок, ни отдельных помещений для мужчин, подростков и девиц. Спальные места заменяла солома, брошенная прямо на дощатый пол. Спали рыбаки на полу на соломе, ложась вповалку, близко друг к другу. При артели в шестьдесят-семьдесят человек и одной небольшой избе иначе, судя по всему, попросту не помещались.
Огонь в самой избе служил не для готовки, а только для тепла и скудного освещения. Железная печка горела, скудно освещая своим светом — так описана эта единственная деталь внутреннего убранства, помимо стола и лавок. Ни котлов, ни очага для варки внутри самой избы источник не упоминает. Готовили еду отдельно, вне жилого помещения, и на то была причина.
Рядом с избой стояла отдельная «поварня» — навес с двумя кострами для варки чая и щербы. Разделение выглядит вполне оправданным: изба с соломой на полу, набитая до отказа людьми, и открытый огонь под одной крышей — сочетание рискованное. Два костра под отдельным навесом решали задачу готовки без этого риска. Так бытовое пространство стана делилось на две части: тёплую и тёмную избу для сна и открытую поварню для еды.
Так на берегу замерзающего залива на несколько недель в году возникало подобие маленького посёлка. В него входили изба, поварня, сложенные снасти и сани. Людей в нём было куда больше, чем построек, и все они жили по одному общему распорядку. Мне хочется проследить, что происходило в этом посёлке от рассвета до темноты, потому что распорядок дня здесь заменял собой любые часы.
4. Один тонный день: от звёзд до потёмок
Часов у артели, судя по записи, не было вовсе. Подъём назначал башлык, ориентируясь по звёздам в предрассветных сумерках. Он же будил «дворников» — подростков, чьей обязанностью было развести костры и поставить варить рыбу и чай к возвращению остальных. Утро на стане начиналось задолго до того, как рассвет становился заметен на льду.
Пока в поварне закипала щерба, артель уходила на лёд, туда, где накануне была намечена новая тоня. Один заход невода зимой занимал не час и не два, а почти весь световой день. Зимою тоня длилась почти весь день — прямо говорит источник, не оставляя простора для домыслов о более быстрой работе. Времени на отдых в середине дня попросту не оставалось.
На этом дневная работа не заканчивалась. После того как невод убирали, снасти и «пошевни» перевозили к месту следующей тони, и на этот переезд уходил остаток дня. Пока рыбаки прибирались, пока увозили на другую тонь «пошевни» с неводом и «спусками», уже начинало темнеть. Заход солнца заставал артель ещё в работе, а не на отдыхе у печи.
Только в темноте люди возвращались к зимовью. Там их ждали щерба и чай, сваренные загодя дворниками ещё с рассвета. После ужина артель слушала сказки — простой вечерний отдых перед сном. Затем все укладывались вповалку на солому до следующего подъёма по звёздам.
На следующее утро цикл повторялся заново: рассвет по звёздам, тоня длиной в световой день, переезд до потёмок, щерба и сказки у печи. Так продолжалось далеко не сутки и не двое. Под ближним сором лов растягивался на несколько дней, иногда неделю. А для тех, кто уходил дальше — за сокуй, на открытый заберег, — стан жил, судя по всему, ещё дольше. Рыба, ради которой всё это затевалось, в зимовье почти не задерживалась.
5. Бочки под замком: куда уходил улов
После дневной тони улов везли к берегу вместе с уставшей за день артелью. На морозе рыба схватывалась почти сразу, и с ней старались управиться быстро, пока не стемнело окончательно. Дальнейшая её судьба была решена заранее, ещё до того, как невод вытащили на лёд. Ждала её не котёл артельной поварни, а бочка.
Рыба складывалась в большие бочки, которые тут же заколачивались. Бочку не оставляли открытой до следующего улова — её заколачивали сразу же, как только она наполнялась, готовя груз к отправке, а не к хранению для собственных нужд артели. Это была уже не рыбалка «на прокорм», а подготовленная к вывозу партия товара.
Учёт при этом вёлся по паям, и цифры здесь совсем не абстрактные. Двадцать пудов карася на пай при двадцати пяти паях — это восемь с лишним тонн одного улова, аккуратно разложенных по долям каждого работника. Такая арифметика характерна не для случайного лова, а для промысла, изначально поставленного на строгий счёт. Каждый пайщик точно знал свою долю в пудах задолго до того, как последняя бочка была заколочена.
Источник не уточняет, кому именно предназначались заколоченные бочки: купцу, скупщику или общему складу артели для последующей продажи. В записи 1926 года эта часть цепочки осталась за кадром. Зафиксирован только сам факт: рыба считалась, взвешивалась в пудах и укупоривалась на месте, а не готовилась тут же для всей артели. Куда бочки уходили дальше по льду, история умалчивает.
Тем временем то, что варилось в котле поварни для самой артели, называлось одним словом — щерба. Ни хлеба, ни муки, ни крупы применительно к зимнему стану записи не упоминают вообще. Только рыбный отвар и чай, вечер за вечером, неделю за неделей.
Получается заметный разрыв. Труд полусотни или семидесяти человек, растянутый на недели по колено во льду, оборачивался тоннами рыбы в наглухо заколоченных бочках. И одновременно — скромным котлом варева для себя же, тут же на берегу. Куда девалась вся эта разница, объясняет не сам зимний промысел, а то, чем жила деревня весь остальной год.
6. Хлеб в обмен на рыбу: экономика промысла
В той же записи 1926 года Бородкина подробно останавливается на хозяйстве приселенгинских сёл. Она объясняет, почему рыба со льда была для крестьян не столько едой, сколько своего рода валютой. Земледелием занимались, по словам крестьян, мало — своего хлеба в этих сёлах веками не хватало.
Дальше следует ключевая фраза, объясняющая всю экономику зимнего промысла: муку доставали в обмен на рыбу. Не вырастили — выменяли. Хлеб на столе приселенгинского крестьянина в те годы появлялся не с собственного поля, а как встречный товар за улов. Улов же был добыт на льду сора ценой недель на соломе у железной печи.
К 1926 году, когда делалась эта запись, положение уже начинало меняться. Крестьяне Посольского района начинали всё больше и больше уделять внимание земледелию, расчищая землю под пашню. Сеяли рожь — озимую и яровую, пшеницу, овёс, в меньшем количестве ячмень и коноплю. В огородах выращивали главным образом картофель. Но это было лишь начало перемены, а не завершившийся факт.
До этого перелома обмен рыбы на муку оставался основой продовольственного баланса села. Зимний неводной промысел с его артелями, паями и заколоченными бочками описан в тех же очерках как давняя, устоявшаяся практика, а не разовый эпизод одного сезона. Тонны карася и другой соровой рыбы, сосчитанные по паям и запертые в бочках на берегу зимовья, значили для села больше, чем просто улов. Это был будущий печёный хлеб, только ещё не превращённый в него.
Отсюда раскрывается вся картина зимнего стана целиком. Изба с печью и соломой на полу кормила артель скудно — рыбным отваром да чаем — вовсе не потому, что рыбы было мало. Причина была другой: почти весь улов имел иное назначение, чем котёл артельной поварни. Настоящей мерой сытости этой зимовки были не щерба на ужин, а именно те заколоченные бочки, дожидавшиеся саней в сторону дома.
7. Итог: что на самом деле кормило село
Зимний невод на Байкале кормил приселенгинское село не в тот вечер, когда рыбак вычерпывал щербу из общего котла поварни. Он кормил его позже — когда бочки с уловом обменивались на муку для хлеба, которого крестьянская пашня тех лет вырастить ещё не могла в достатке. Изба на берегу сора, срубленная и обжитая на несколько недель в году, была не столовой для добытчиков. Она была перевалочным пунктом на пути между озером подо льдом и печью в обычном деревенском доме.
Мне кажется, именно в этом и заключается главный смысл всей этой истории: за внешней простотой зимнего быта скрывалась сложная система, где каждая бочка рыбы была не едой, а будущим хлебом. И эта система работала веками, пока её не начало менять время.
8. Обсудить статью
