Есть моменты, когда привычные ориентиры исчезают, и ты остаёшься один на один с тем, что невозможно просчитать заранее. Вестфальский лес встретил меня не тишиной, а сгустившейся, почти осязаемой враждебностью. Огромные дубы и буки стояли так плотно, что даже лунный свет не находил пути к земле, и от этого каждый шаг казался движением внутри чьего-то злого замысла. Я вспоминал Сибирь: там воздух был наполнен смолистой свежестью, морозной чистотой Ангары и ощущением бесконечного пространства. Здесь же всё дышало иначе — прелой листвой, въевшейся в землю гарью, следами старых разрывов, которые будто бы до сих пор не отпускали эту землю.
Человек, за которого меня принимали, шёл через лес не таясь. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за воротник серо-зелёного френча, под сапогами с хрустом ломались сучья. Это не было ошибкой или неосторожностью. Настоящий охотник знает: иногда, чтобы выманить добычу, нужно самому стать заметной целью. В полевой сумке лежали документы, изготовленные с безупречной точностью, а на петлицах тускло отсвечивали серебряные «мёртвые головы» и танкистские канты. Всё это должно было сработать.
Тишину разорвал резкий щелчок затвора. Из-за поваленного ствола, словно порождённые самой темнотой, выступили три фигуры. Юношеский голос, звенящий от напряжения, выкрикнул приказ остановиться и поднять руки. Я медленно поднял их, а из кустов уже появлялись новые силуэты. В неверном свете карманного фонаря удалось разглядеть лица — совсем мальчишеские, с лихорадочным блеском в глазах. Это были подростки из Гитлерюгенда. Форма на них сидела плохо, явно с чужого плеча, а в тонких руках они судорожно сжимали тяжёлые карабины. Они были напуганы до предела, а испуганный ребёнок с оружием — самое опасное, что только можно встретить на войне.
1. Встреча с человеком без знаков различия
Из-за их спин вышел рослый мужчина в чёрном мундире, застёгнутом до самого горла. Петлицы и погоны были срезаны, но выправка, разворот плеч и манера держаться выдавали кадрового офицера СС. Через всё лицо — от виска до подбородка — тянулся глубокий белый шрам. Он сразу перехватил инициативу, вырвал у меня сумку и процедил, что в их сети заплыла крупная рыба. Меня связали, грубо заломив руки за спину, и жёсткая пеньковая верёвка тут же впилась в запястья. В спину то и дело толкали, заставляя идти быстрее.
Примерно через полчаса деревья расступились, и перед нами открылась старая лесопилка. Здание выглядело давно заброшенным: покосившиеся стены, провалившаяся крыша, густой бурьян вокруг. Но я слишком много раз попадал в засады, чтобы доверять внешней картине. Обострённый слух уловил ровный, едва слышный гул дизель-генератора, спрятанного где-то глубоко внизу, а в воздухе ощущался тонкий запах оружейного масла. Внутри меня швырнули на прогнивший дощатый пол. Единственным источником света была мощная ацетиленовая лампа на грубо сколоченном верстаке. Офицер со шрамом сел за него, вытряхнул содержимое сумки, а подростки встали полукругом, держа меня на прицеле.
2. Допрос под светом лампы
Он долго рассматривал солдатскую книжку, а затем резко направил луч фонаря мне в глаза. Я не поморщился. Офицер ударил кулаком по столу и заорал, называя меня крысой и требуя объяснить, откуда я выполз. Война, по его словам, закончилась два месяца назад, Берлин капитулировал, а я шатаюсь по лесам при полной форме. Он выхватил «Парабеллум» и прижал холодный ствол к виску. Я сделал паузу, а затем заговорил тихо и спокойно, на чистейшем берлинском диалекте, с тем ледяным высокомерием, которое свойственно людям, привыкшим отдавать приказы. Я сказал, чтобы он опустил ствол, пока страх не сыграл с ним дурную шутку. Напомнил, что сидел в раскалённой броне под Прохоровкой, жрал сырую конину в болотах под Данцигом и своими руками хоронил товарищей из экипажа, пока он отсиживался в тени дубов. Если бы я хотел сдаться, то сделал бы это ещё в мае.
Пистолет в его руке дрожал. Он продолжал давить: как я прошёл через три линии оцепления, почему чист и пахну хорошим табаком. По его мнению, всё это было ложью. Тогда я чуть подался вперёд и предложил ему выстрелить, но перед этим подумать, как он объяснит штандартенфюреру Крюгеру, почему пустил пулю в голову человеку, который нёс личные шифры Паранормальной дивизии СС из замка Штернбург. При упоминании Штернбурга лицо офицера изменилось. Он медленно отвёл пистолет и спросил, откуда мне известно это название, ведь проект был закрыт лично рейхсфюрером. Я ответил, что проект не закрыли, а эвакуировали, и Крюгер ждёт тех, кто знает, как запускать генераторы Кведлинбурга. Я предложил ему посмотреть мне в глаза и убедиться, что в них нет ни страха, ни лжи. Смерть я видел столько раз, что она стала моей тенью. Затем я потребовал вести меня к Крюгеру, пока не передумал помогать, иначе их «Воинство Генриха» сгниёт в этих норах уже через две недели.
3. Сомнения и решение
В помещении повисла тяжёлая тишина. Офицер тяжело дышал, колеблясь. Вдруг самый мелкий из подростков испуганно зашептал ему на ухо, что у меня есть рунные знаки и что я смотрю точно так же, как люди из подземного батальона Крюгера. Он просил не убивать меня, опасаясь, что потом им самим не поздоровится. Эти слова упали на благодатную почву паранойи. Офицер сглотнул, убрал пистолет в кобуру и ещё раз, уже почти суеверно, посмотрел на меня. Он согласился, но предупредил: если я вру, штандартенфюрер сам сдерет с меня кожу живьём. Меня обыскали ещё раз, но я не сопротивлялся.
Затем последовал приказ завязать глаза. К Крюгеру никого не пускали с открытыми глазами, даже своих. Плотная ткань накрыла мир, наступила абсолютная темнота. Верёвки на руках затянули ещё крепче, меня резко подняли на ноги и велели шагать прямо, молясь, чтобы Крюгер сегодня был в хорошем расположении духа. Я сделал шаг в темноту, ведомый чужими руками. Меня повели куда-то вниз, под лесопилку. Оттуда уже тянуло сырым холодом подземных казематов и едва уловимым запахом химических реактивов.
Война ушла под землю, и теперь я официально стал частью «Воинства Генриха». Впереди была неизвестность, но именно ради неё я и оказался в этом лесу.
4. Обсудить статью
