К вечеру мы вышли из леса на взгорок. Я увидел в междуозерье деревню, а по дороге к ней стадо коров. Над озерами метались и кричали чайки.
Валя подвела меня к шелковистым от ветра и времени узорчатым воротам с тяжелым железным кольцом на калитке. Дом был пятистенным из могучих бревен, почерневший и обросший у завалин коротким зеленым мошком. Во дворе под одной крышей располагались хлев для скота и амбар. А вокруг него сушились на шпагате караси. У крыльца стоял мотоцикл с коляской, в которой лежали мокрые сети.
Из амбара вышла полная широкая женщина, вначале мельком взглянула, потом бросила пустое ведро и всплеснула руками:
– Батюшки, никак Валюшка приехала?! – кинулась к дочери.
Из дома выскочила румянощекая девушка с косой, похожая на Валю, рослая, загорелая, и тоже кинулась к ней, закружила на месте.
Я смущенно стоял в стороне.
Женщина цепко оглядела меня с ног до головы и дернула Валю за платье:
– Не зять?
– Это Павел Иванович. Вместе отдыхаем. Вот… Со мной пешком шел. Знакомься.
Женщина пригладила волосы, чуть седые, спрятала руки под передник на животе и степенно поклонилась:
– Анна Егоровна.
– Павел Иванович.
– Молодцы, что приехали. Сейчас мы вам баню сготовим с дороги-то. Евгения, живо! Витюшка, Витюшка, Валя приехала!
– Ура-а! Куропатка приехала! – послышался из дома бас, и выбежал парень в одних спортивных штанах, высокий и светловолосый. – Ну, куропатка, дай я тебя обниму. – Схватил Валю, потискал, приподнял и бережно опустил.
– Витька, Витька, сдурел! – хохотала Валя и крепко обнимала брата за шею. – Медведь! – оттолкнула его и оглядела. – Ух, как ты вымахал за два-то года!
Витька повернулся ко мне.
– Простите, я – Виктор, здравствуйте!
– Здравствуйте, Виктор! – сказал я, радуясь встрече и этим людям, которые, видимо, жили очень дружно и весело.
– А это мои однокурсники, друзья: Леонид Ступин и Яша Фальков, – сказал Виктор, кивнув на крыльцо. Там стояли два парня, тоже в спортивном, рослые, один с модной черной бородкой, другой с русым ершиком в очках. Оба с любопытством посмотрели на Валю, отвели взгляд, кивнули мне и снова, как по команде, уставились на гостью.
Виктор распахнул ворота и отнес на обвязку амбара сети из коляски.
– Я за батей на ферму. – Он включил зажигание, схватил мотоцикл, как быка за рога, вытащил за ворота, сел и лихо рванул с места.
– Ах ты батюшки, Витюшка-то уехал! Яша, голубчик, заруби хромую утку, – попросила Анна Егоровна.
– Может, вон Ленька?
Ленька уничтожающе глянул на Яшку, степенно, как и подобает бородачам, спустился с крыльца, взял топор и пошел в угол двора.
– Павел Иванович, пойдемте в огород, там, наверное, дыни есть, – заговорщицки прошептала Валя и, взяв меня за руку, повела за собой.
– Жень, тебе дров наколоть помельче? – спрашивал кто-то за плетнем.
– Нет.
– Да ты не злись, Жень?
– Я не злюсь. С чего ты взял?
– Слышь, Женя, этот профессор вам тоже родня?
– Прям уж и профессор! С чего ты взял?
– Глаза умные.
– У собак тоже умные…
– Ну вот, темнота. Я тебе уже сколько раз говорил: брось ты свой курятник. Езжай учись.
– Не. Не поеду. Скучно в городе. Все куда-то торопятся, толкаются. Духота. Грохот. Не. Не поеду. Выйду замуж за какого-нибудь пастуха-пьяницу и буду курей разводить. А что, скоро курятник раз в десять больше построят!..
– Слышь, Жень…
– …Вот смешные, – сказала Валя. – Мне Витька писал, что сестренка влюбилась в этого студента бородатого. А он в нее – нет.
– Молодость! – сказал я. – Все пройдет.
– Какая молодость? Это дурость! Я тоже шестнадцати лет влюбилась в нашего агронома. Все девки в него влюблялись, ну и я тоже.
Валя наклонилась над дынной ботвой и сорвала дыню.
– Давайте нож!
Мы сели на огуречную грядку.
«Все пройдет, как с белых яблонь дым…» – вспомнилась есенинская строчка. – И у меня скоро все пройдет, разъедемся, – подумалось мне.
Я взял протянутый Валей ломтик дыни.
– Валя, сколько тебе лет?
– Двадцать шесть.
– Серьезно?
– Да, а что?
– Я думал лет тридцать с лишним.
– Ну что вы?! Когда мне будет тридцать, моему Валерке уже пойдет двенадцатый.
– А мне уже тридцать пять… – вздохнув, сказал я.
Где-то мычали коровы. Позванивал колокольчик. По улице протарахтела телега. Издалека приближалось жужжание мотоцикла. Горький дым обволакивал деревню.
– Павел Иванович! Идите с ребятами в баню, – крикнула Анна Егоровна.
После бани Анна Егоровна поднесла мне кружку домашнего пива. Я удивился самодельной полированной мебели в доме, телевизору, книжной полке, самодельным мягким креслам с резными подлокотниками, кухне с водопроводом и резным лавкам, отполированным под красное дерево, вокруг раздвижного стола. Атмосфера этого дома напомнила мне о богатых традициях деревенского быта, где каждая деталь хранит частичку истории.
Потом, уже затемно, Витька привез отца. Когда тот умылся наскоро и переоделся, я увидел молодого мужчину в сером лавсановом костюме, в белой рубашке, сильно загорелого, светловолосого, с короткой стрижкой. «Ребята обсовременили», – подумал я.
– Степан Петрович, – отрекомендовался хозяин. – Пойдемте покурим, пока на стол собирают.
Я согласился.
– Значит, вы вместе отдыхаете с моей дочерью?
– Вместе.
Он провел меня в комнатку с открытым в сад окном, с низкой кушеткой, обитой зеленым, и головой лося на стене, мастерски вырезанной из дерева.
– Ваша работа? – спросил я.
– Моя. Балуюсь вечерами.
– Великолепная голова!
– Ну бросьте! Разве это великолепная? Завтра, если у вас будет желание, я покажу одну вещичку. Может быть, я пристрастен… Но она мне самому нравится…
Я понял, что передо мной художник, каких все меньше и меньше на Руси. Ведь резьба по дереву становится такой же диковинкой, как русская тройка.
Позвали к столу.
Ребята приоделись в белые рубашки и настраивали магнитофон. Женя и Валя помогали матери расставлять тарелки. И снова я удивился резному деревянному кувшину на белой скатерти, пузатому самовару и льняным салфеткам с петушками в уголках.
Все уселись за стол. Пошли тосты, усиленное потчевание меня, разговоры, танцы. И вот уже кто-то на кого-то шикнул, выключили магнитофон, и хозяин запел:
Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны,
И-эх, выплывают расписные
Стеньки Разина челны…
Поддержала Анна Егоровна, подпели ребята один за другим. Виктор принес гитару, и полилась могучая песня, много раз слышанная мной, но тут всколыхнувшая душу совсем по-новому. Казалось: несет меня не челн по реке, а тройка степью по белым снегам-сугробам несет, и я не могу остановиться, и сердце бьется, мечется, вырваться хочет…
Потом, за полночь, я вышел на улицу и сел у амбара за поленницу дров.
Где-то совсем рядом свистели сверчки. Было слышно, как ворчали во сне куры. Вздыхала корова. Прошли Яша с Ленькой. Приставили к амбару лестницу и залезли на сеновал. Повозились там.
– Лень, как тебе Витькина сестра?
– Сила!
– А Женька?
– В свояченицы сойдет!
– Она ж по тебе сохнет!
– Пусть сохнет!
– Дурак-человек!
– Она еще десятерых полюбит. У нее же ума нет.
– А у тебя есть?
– Есть.
– Сократ…
Помолчали.
– Лень…
– Что?
– А этот дядя, что с ней приехал, на журавля похож.
– Похож.
– Лень…
– Ну?
– Что-то Витьки долго нет.
– На сестру смотрит.
– А чего он на нее смотрит?
– Сходи, спроси.
– Лень…
– Да чего тебе?
– А она мне нравится!
– Кто?
– Валя!
– У нее двое детей.
– Ну и пусть!
– Сделай завтра предложение, а сейчас спи, у меня звенит в голове.
– Это от ума.
– Иди ты…
Я сидел и смеялся. Потом стал думать о работе, о разросшемся саде, об озере и огромной щуке в нем. Щука плавает у самого валуна, словно знает, что ловить ее все равно никто не будет.
Я не спал всю ночь. Мне виделась в окно луна, жизнь на ней и моя лаборатория, а оттуда чуть приблизившееся лицо Вали.
***
На рассвете тихонько подошла Валя.
– Павел Иванович, поехали на охоту?
– Поеду. Сейчас?
– Одевайтесь. Я вам принесу фуфайку и сапоги резиновые. – Я приподнялся и потянул ее за руку.
– Господи, дверь же открыта, – прошептала она, теряясь и отворачивая лицо от моих жадных, горячих губ…
Выехали затемно. Витька вел мотоцикл, Валя и Женя сидели в люльке с узлом провианта, я сзади. Ребята ехали следом на «Яве». Вскоре мы остановились у болотца, у шалашика. Женщины наскоро сделали охотникам бутерброды с колбасой, а сами решили остаться и сварить часам к десяти завтрак.
Мне дали старую двустволку. Я легко шагал с ребятами по мокрой осоке. Мне просто нравилось ходить с ружьем, подсматривать повадки птиц и зверей.
В камышах крякнула и хлопнула крыльями утка. Витька стал пробираться по кочкам к воде. Только ступил в воду – проснулась стая, загомонила и с отчаянным шумом взлетела.
– Пуганые, – тихо сказал Яша, протирая запотевшие очки.
– Ничего, – успокоил Ленька. – Без дичи не придем.
Чуть-чуть развиднелось. Жидкая тучка выронила немного дождика и растаяла. День просыпался. Над головами охотников низко пролетела в мокрый тальник сорока и затрещала там. Ленька вскинул ружье.
– Брось, не шуми! – остановил его Витька.
Я услышал сухой треск. «Вертолет? Не видно. Откуда он здесь»?.. И тотчас же забеспокоился, вспомнив, что шеф предупредил меня при отъезде: в случае выездов сообщать ему место.
Вертолет вспугнул куликов.
– Тоже дичь! – сказал Ленька и кинул вслед стае камень. – Уже пятнадцать минут десятого, а у нас ни одного хвоста.
Мы ходили долго, а солнце все не показывалось.
Направились к желтому березничку, который жался к темным соснам. Трава была густой и жесткой. Ноги запутывались в ней.
– Мясо! – дико зашипел Витька. – Ложись!
Все упали. Витька пополз. Ребята за ним. Я поднял голову и метрах в трехстах увидел журавлиную стаю. Высокие, великолепные птицы паслись в траве, были видны их маленькие настороженные головки на длинных шеях.
– Ребята! – позвал я.
Но они были уже далеко.
Мне захотелось крикнуть им, чтобы не вздумали стрелять. Но я не крикнул почему-то, а пополз следом.
– Курлы, курлы… – услышал я вдруг тревожный и ясный крик. Это журавли, почуяв опасность, разбежались и взлетели. Ребята вскочили, побежали следом. Выстрел. Второй…
Я рванулся вслед, но опустились руки. Я сел. Сердце билось и опадало. На глаза давили слезы. Космос, ракеты, цивилизация, а как жесток еще человек!..
Я встал, повернулся и побрел к шалашу…
Нас уже ждали. Суп был готов и стоял в кастрюльке на разворошенных тлеющих углях. Мы позавтракали втроем, не дожидаясь остальных. Потом я смастерил удочку, от нечего делать забрел в воду и стал терпеливо ждать клева.
К полудню появились охотники. Ленька принес две кряквы и, полный чувства собственной значимости, положил их к ногам Жени. Женя дернула плечом и отвернулась. У Яши ружье болталось за спиной вниз стволом, он никого не убил, только наломал букет из осенних веток березы и осины, который, смущаясь, протянул Вале. А Витька оглядел всех, загадочно хмыкнул, снял рюкзак, присел на корточки, развязал, вытащил еще живого большого серого журавля и бросил его к костру.
– Ты зачем убил журавля?! – закричала Женя и полезла на брата драться. – Дичи тебе мало? Мало?! Да?!
– Я его не бил. Я стрелял, – стал оправдываться Витька. – Подумаешь, птица!
– Сам ты птица? Глаза б мои тебя не видели. – Она схватила бьющегося журавля, осмотрела крылья, прижала птицу к груди и потребовала:
– Вези меня домой!
– Я есть хочу.
– Вези, говорю, дома поешь! – у нее стали дрожать губы.
– Ладно, Витя, поедем и мы с Павлом Ивановичем. А ребята привезут после посуду, – сказала Валя и стала собираться.
Журавль молчал на руках Жени, только сгибал и вытягивал шею, вертел головой. Ехали молча. У всех было подавленное настроение, и после, когда приехали домой, пообедали, а Женя все возилась во дворе с журавлем, это состояние не прошло.
Валя привела меня в комнату отца показать резьбу, но не успела. К воротам подъехал газик, и из кабины вылез врач курорта, молодой еще, корректный Яков Адамович.
Он быстро прошел по двору, вошел в дом, поздоровался и протянул мне конверт.
– Я за вами.
Я понял все. Сорвал сургуч. Прочел:
«Готовьтесь испытанию. Вылет немедленно».
– Валя, я еду!
Я свернул конверт, положил в карман и стал одеваться.
Анна Егоровна всплеснула руками:
– Да куда ж это вы, так быстро?
– Работа, Анна Егоровна.
По дороге, от крыльца до ворот, Яков Адамович шепнул мне:
– Километра два отсюда, в лесу у дороги, вертолет. Ваши вещи уже там.
– Хорошо! – отрешенно сказал я. Я был бледен. Глаза мои, небольшие, черные, глубокие, смотрели куда-то мимо всех. И когда уже сел, повернулся, высунулся из машины и помахал рукой.
Подозвал Валю и сказал:
– Ты извини, что так получилось.
– Работа есть работа, что ж…
Я тихонько положил на ее плечо руку, заглянул в глаза:
– Прощай, Валюша! Кто знает, может быть, когда-нибудь и увидимся!
– Может быть, – тихо сказала она, опуская повлажневшие глаза.
– Яков Адамович, я вам доставил столько хлопот…
– Ну что вы… – мы столкнулись глазами, поняли друг друга.
Я, уже не глядя на Валю, помахал всем рукой и захлопнул дверцу.
Вскоре машина остановилась, и я пошел к вертолету, поздоровался с пилотом, забрался и сел. Потом я еще видел на узкой черточке дороги газик и Якова Адамовича в белом халате.
А еще я посмотрел вниз и в сторону и увидел деревню в междуозерье, тот дом и отвернулся от иллюминатора. Стал смотреть вперед, в голубое небо.
«Когда-нибудь я снова встречу ее», – облегченно подумал я. И сразу утихла моя душа, стало уверенно и спокойно.
1. Обсудить статью
