Размышляя о прожитых годах, я часто ловлю себя на мысли, что детство, проведенное в африканском буше, было лучшей школой жизни, какую только можно представить. Мой отец был профессиональным охотником в Восточной Африке, и мои самые ранние воспоминания связаны не с игрушками в песочнице, а с многодневными сафари, куда он брал всю нашу семью. Пока отец сопровождал клиентов, мы с матерью, братьями и сестрой месяцами жили в палатках, охотясь на слонов и впитывая суровую, но прекрасную реальность дикой природы. Тогда я еще не понимал, что эти моменты определят всю мою дальнейшую судьбу и сделают меня тем, кем я стал сейчас — одним из немногих людей, кто зарабатывает на жизнь, балансируя на грани жизни и смерти.
Однажды, когда мне было лет пять или шесть, прямо через наш лагерь прошел носорог. Он деловито обнюхивал мои игрушки, разбросанные на земле, и я, завороженный, едва сдерживался, чтобы не подбежать к этому бронированному гиганту поближе. К счастью, меня удержали, и зверь ушел, не причинив вреда. В другой раз леопард загнал блеющую козу прямо в открытую палатку, убил её, а остатки трапезы повесил на дереве в двух шагах от нашего временного жилища. Мы жили на ферме в Танзании, где разводили скот, и дикая природа постоянно вторгалась в наш быт: кабаны перекапывали огород, капские буйволы ломали изгороди, а львы и леопарды регулярно наведывались за легкой добычей. Это было не противостояние, а скорее сосуществование, которое научило меня уважать силу и непредсказуемость зверя.
Сейчас, оглядываясь назад с высоты своих двадцати пяти лет и имея за плечами лицензию профессионального охотника в Танзании и регистрацию проводника на Аляске, я понимаю, насколько уникален мой опыт. Аляска — это великолепный заповедник, но по количеству и разнообразию дичи она не идет ни в какое сравнение с Африкой. Я не могу представить себе двух лучших мест на земле для того, чтобы жить и дышать полной грудью. Однако именно Африка сформировала мой характер, закалила нервы и преподала первые уроки настоящей опасности, главным из которых стала встреча с бегемотом. Многие считают их неуклюжими толстяками, но я на собственном опыте убедился, что это одни из самых опасных животных, с которыми может столкнуться человек.
1. Первая кровь и скрытая угроза бегемотов
Моя первая серьезная охота на крупную дичь состоялась именно на бегемотов, когда мне было тринадцать. В те времена их считали вредителями, и мы с соседским фермером отправились к болоту, надеясь подстрелить пару особей. Пробраться через заросли было невозможно, поэтому мы ждали наступления темноты, когда животные выйдут на кормежку. Ночь была кромешной, без единой звезды. Мы уже возвращались в лагерь, когда услышали стремительный топот, а затем прямо перед нами материализовалось огромное черное пятно. Мой спутник посветил фонариком, и луч выхватил из тьмы разъяренного бегемота. Он свернул в сторону, словно пытаясь укрыться от света, но затем, описав дугу, снова двинулся на нас.
Расстояние сократилось до двух с половиной метров. Я отчетливо видел его раскрытую пасть и блеск бивней в слабом свете фонаря. Зверь вырвался из кустов и бросился в атаку. Стрелять пришлось почти от бедра, и тяжелая пуля из моего «Магнума» 375-го калибра вошла ему точно в шею. Он рухнул всего в двух метрах от нас. Позже, будучи подростком, я неплохо зарабатывал на зубах бегемотов, получая по полтора доллара за фунт. Крупный зуб самца мог весить до девятисот граммов, и основным рынком сбыта был Гонконг. Мои помощники-африканцы высматривали уносимые течением туши, отрезали головы и клали их рядом с муравейниками. Через пару дней, когда мясо разлагалось, а муравьи делали свою работу, зубы можно было легко извлечь.
Но легкость наживы не отменяла смертельной опасности. Я знаю множество случаев, когда бегемоты калечили или убивали людей, переворачивали лодки и нападали без видимой причины. Однажды я всадил пулю 458-го калибра в легкие бегемота на другом берегу реки. Он нырнул, а затем начал серию стремительных маневров, выныривая и погружаясь так быстро, что я не успевал прицелиться. В конце концов он пошел в лобовую атаку по берегу, и я остановил его выстрелом в голову с четырех с половиной метров. Охота на них требует стальных нервов: нужно подкрасться к заводи, где они спят, и ждать, пока животное поднимется глотнуть воздуха, чтобы сделать выстрел точно под ухо.
2. Ярость носорога и логика бронированного танка
Если говорить о рейтинге опасности, то для меня носорог стоит на вершине из-за своей вопиющей глупости и непредсказуемости. У него великолепный слух и обоняние, но зрение настолько слабое, что он может атаковать термитник, приняв его за врага. В его поведении нет логики. Он может панически убежать от вас, а через секунду, будто передумав, развернуться и пойти напролом, как танк. Однажды, когда я был еще совсем юн и даже не носил оружия, мы с отцом и его американским клиентом стали свидетелями такой атаки. Два носорога учуяли нас за полтора километра и бросились в нашу сторону. Мы слышали, как они ломают кусты и небольшие деревья, словно спички. Мы думали, что они обогнут заросли перед нами, но они просто проломились сквозь них. Отец с двустволкой 450-го калибра уложил обоих, и последний рухнул не далее чем в пяти-шести метрах от нас.
Но истинным королем опасности, признанным большинством профессионалов, является африканский буйвол. Дело не в стаде — я без колебаний войду безоружным в середину двухтысячного стада, они совершенно безобидны. Настоящая угроза исходит от одиноких быков, старых изгоев, изгнанных из коллектива и озлобленных на весь мир. Они умны, невероятно быстры и сильны. Вес такого быка может достигать тонны, и он атакует без предупреждения. Мой первый буйвол запомнился мне не столько опасностью, сколько комичностью ситуации, которая едва не стала роковой. Нам нужно было мясо для лагеря, и отец решил испытать новые пули с серебряным наконечником. Он попросил нового оруженосца принести патроны, но тот забыл их в лагере. У отца оказалось всего четыре патрона к винтовке .300 калибра. Он всадил их все в старого быка, перебил ему ногу, но тот устоял. Когда отец велел мне стрелять, я обернулся и увидел, что помощник в панике убегает с моей винтовкой. Мне пришлось догонять его, вырывать оружие и бежать обратно, чтобы успеть сразить атакующего буйвола за тридцать метров.
Преследование раненого буйвола — это отдельный вид искусства, граничащий с безумием. Отец научил меня двигаться медленно, проходя по два-три метра и замирая, чтобы осмотреть каждый куст впереди и по бокам. Однажды я бесшумно скользил мимо куста, пока не заметил нечто черное. Пятно начало двигаться, превращаясь в атакующего быка. Я выстрелил и сбил его с ног. Он лежал, мотал головой, пытаясь подняться. Я держал его на мушке, готовый ко второму выстрелу, и только когда его голова опустилась, я позволил себе выдохнуть. Решив отойти в сторону для безопасности, я случайно взглянул под ноги и увидел три патрона, выпавшие на землю. Открыв затвор, я с ужасом понял, что всё это время сторожил раненого буйвола с пустым ружьем — из-за дефекта при выстреле откинулась нижняя часть магазина.
3. Скорость, упорство и когти льва
Лев выделяется среди «большой пятерки» своей феноменальной скоростью и живучестью. Даже смертельно раненный, он будет атаковать с такой яростью, что это не укладывается в голове. Когда мне было шестнадцать, я впервые столкнулся со львом лицом к лицу. Мы с клиентом отца наткнулись на пятерых хищников. Клиент выстрелил в крупного самца с расстояния около ста тридцати метров и сломал ему переднюю лапу. Зверь тут же бросился в атаку. Даже на трех лапах он совершал прыжки по девять метров. Я стрелял из слоновой винтовки 458-го калибра и четыре раза попадал ему в грудь. Трижды я сбивал его с ног, и трижды он вставал, чтобы продолжить наступление. Любой из этих выстрелов был смертельным, но адреналин и ярость не давали ему упасть. Четвертый выстрел остановил его всего в четырнадцати шагах от нас. Позже выяснилось, что клиент, целившийся в зверя, даже не стрелял — он просто выбрасывал из ружья боевые патроны, приняв их за стреляные гильзы.
История моего друга Пита Беккера — лучшее доказательство дьявольского упорства льва. Он охотился на крокодилов на юге Танзании и устроил лагерь, окружив машину колючим кустарником. Ночью пришел лев. Пит не спал всю ночь, слыша его дыхание и рычание, водя фонариком по траве, но зверь ложился и исчезал из виду. На рассвете, решив, что опасность миновала, Пит прилег вздремнуть, приказав помощнику развести костер. В следующее мгновение лев перепрыгнул через колючки, схватил его за плечо и стащил с койки. Пит рассказывал мне, что не чувствовал паники, только странное любопытство. Он вытащил нож и вонзил его в бок зверя. Лев отпустил его, но ненадолго. Когда Пит, пошатываясь, вернулся к костру и лег, пытаясь прийти в себя, лев вернулся. Он снова схватил его за то же плечо и протащил через заросли. На этот раз боль была невыносимой. Отважный помощник дважды ударил льва топором по голове, и Пит снова пустил в ход нож, вероятно, попав в легкое. Зверь ушел навсегда, а Питу пришлось вести машину пятьдесят миль до амбулатории одной рукой, переключая передачи с неимоверным трудом. Шрамы от львиной пасти остались с ним на всю жизнь.
Один из самых жутких случаев в моей жизни произошел, когда мне было пятнадцать. Я поставил койку под небольшим брезентом в отдалении от основного лагеря, полный юношеской бравады и желания доказать свою самостоятельность. Над койкой была натянута москитная сетка, рядом лежали фонарик и ружье. Читая перед сном, я несколько раз слышал шаги в траве. Как только я направлял свет в сторону звука, отражение от сетки слепило меня, и животное убегало. В три часа ночи меня разбудил отец и велел перейти в его палатку. Он увидел льва, стоявшего рядом с его укрытием, и понял, что зверь кружил вокруг нас всю ночь. Наши гости, Джеки и Джордж, тоже перебрались к нам. Джеки побледнела, когда узнала, что за час до этого выходила из палатки в темноте и видела животное, которое приняла за местную корову. На следующее утро я нашел следы льва прямо у своего изголовья, а через день местные масаи сообщили, что лев загрыз одного из их соплеменников. Это был старый хищник, только начинавший превращаться в людоеда. Мы пытались выследить его, но он был слишком умен, и в конце концов нам пришлось покинуть это место. Мне просто повезло, что он не стащил меня с койки.
4. Симфония ночных страхов
Африканские ночи — это симфония звуков, которая может быть как успокаивающей, так и леденящей душу. Мне нравится слушать гиен, львов и слонов, но одна история, приключившаяся с нашим поваром, показывает, как быстро эти звуки могут превратиться в кошмар. В течение двух лет, когда мне было тринадцать-четырнадцать, я добывал в среднем по буйволу в месяц, чтобы кормить лагерь. Однажды вечером я обнаружил, что все помощники спят перед палаткой, а один из них и вовсе соорудил платформу на дереве на высоте десяти метров, спасаясь от слонов, повадившихся ходить в лагерь по ночам. Повар же в это время отправился в деревню за четырнадцать километров, чтобы выпить местного пива. На обратном пути в полной темноте он наткнулся на стадо слонов и был вынужден забраться на дерево. Переждав их, он спустился, но почти сразу же путь ему преградило стадо буйволов, и он снова полез наверх, где просидел почти до утра.
Тем временем я проснулся в два часа ночи от кашля и рычания леопарда, который бродил по лагерю. Выйдя из палатки с ружьем, я увидел его лежащим посреди открытого пространства. Он тяжело дышал, но не проявлял агрессии. В лунном свете я отчетливо видел его пятнистую шкуру. Он пристально смотрел на натянутую шкуру зебры, и я понял, что сбило его с толку: с одной стороны пятнистая шкура была видна, а с другой — только мясистая изнанка, и исчезновение «зебры» озадачило хищника. Он лег, чтобы обдумать ситуацию. Когда я направил на него прожектор, он неспешно встал, обошел спящих помощников и скрылся в зарослях. А бедный повар, сидя на своем дереве, слышал, как леопард кашляет у лагеря, потом видел льва, прошедшего прямо под ним, и снова леопарда, прежде чем смог спуститься. Когда он добрался до лагеря в половине седьмого утра, его все еще трясло от пережитого ужаса.
5. Этика выстрела и будущее дикой природы
В современном мире, где число противников охоты постоянно растет, я часто задумываюсь об этике своей профессии. Я пришел к твердому убеждению, что критика охоты чаще всего продиктована эмоциями, далекими от понимания природных механизмов. При грамотном управлении ресурсами охота не более жестока, чем забой скота на фермах. Я горжусь тем, что я — профессиональный охотник, и эта гордость зиждется на глубоком знании и уважении к дикой природе. Меня, как и многих, тревожат глобальные изменения: в Африке рост населения и расширение сельскохозяйственных угодий вытесняют животных с их исконных территорий, а на Аляске могущественные застройщики мечтают проложить дороги в самое сердце нетронутых земель, отодвигая ценности дикой природы на второй план.
Для меня настоящий прогресс заключается не в уничтожении последних уголков дикой природы, а в создании новых заповедников, в увеличении популяций редких видов и в формировании у людей понимания истинной ценности дикого мира. Ведь без этого понимания мы рискуем потерять не просто животных, а целую вселенную, частью которой я имел честь быть с самого детства. Если вы хотите глубже понять, как устроена жизнь за пределами цивилизации, стоит обратить внимание на то, как суровые условия формируют личность, ведь именно борьба и преодоление, будь то в африканском буше или в каменных джунглях, выковывают настоящий характер.
6. Обсудить статью
