Бывают моменты, когда привычная картина мира начинает трескаться по швам, и ты вдруг осознаёшь: всё, что ты знал раньше, больше не работает. Именно такое чувство охватило меня, когда утренняя тишина над лиманом разорвалась очередной страшной находкой. Четвёртая жертва за неделю — и снова тот же почерк, та же чудовищная аккуратность, которая пугает больше любого хаоса.
Старшина Сидоренко, сорок один год, почти два десятилетия на границе. Ветеран, три благодарности, орден. Такие люди не пропадают бесследно, но именно это и произошло: ушёл проверять участок и исчез, чтобы обнаружиться на рассвете семнадцатого июня в двух километрах от берега, у полосы кустов, отделяющей пограничную зону от воды. Официальная формулировка «не вернулся с проверки» звучала почти издевательски, потому что вернуться с такой проверки невозможно.
1. Новый знак на позвонках
Когда я приехал на место, солнце только начинало подниматься, но жара уже обещала быть невыносимой. Гончар появился следом на своём мотоцикле, а Тамара Львовна добралась попутной машиной из Темрюка с чемоданчиком и лицом человека, который не спал уже несколько суток. Громов пришёл пешком, в гражданской одежде, с вещмешком за плечом — его никто не вызывал, но он узнал о происшествии в госпитальной курилке и явился сам. Прогонять его я не стал: в сложившейся ситуации лишняя пара глаз, особенно военных, дорогого стоит.
Тело старшины выглядело так же, как и три предыдущих. Кожа снята, рёбра разведены в стороны, внутри — пустота. Позвоночник лежал на груди, и на нём был вырезан новый знак: три параллельные борозды, как у первой жертвы, но вместо косого штриха — две аккуратные точки. Громов сразу заметил сходство и различие. Четыре тела — четыре разных метки. Или, если считать знак Седова, уже пять. Это наводило на мысли либо о нескольких охотниках, либо о системе, которую мы пока не понимали.
— Один охотник? — спросил Гончар, когда мы стояли над останками.
Громов покачал головой и высказал предположение, от которого у меня похолодело в груди: два охотника с разными нашивками, как у солдат. Или даже больше. Он обошёл тело, осмотрел землю и заметил то, что я упустил: следов не было. Вообще. Только примятый круг травы, как в первый раз. Никаких признаков борьбы, никакого заметания — просто идеальная чистота, будто тело аккуратно положили с неба.
— Это не заметание следов, — тихо сказал Громов, вглядываясь в камыши. — Это аккуратность. Работа, которую выполняют так, чтобы не оставить ничего лишнего.
Он выпрямился и посмотрел на лиман. В его голосе звучала странная уверенность, когда он произнёс, что убийца прямо сейчас наблюдает за нами. Гончар потянулся к кобуре, но Громов остановил его, не оборачиваясь: если тот, кто следит, захочет нас убить, пистолет не поможет. Он убьёт раньше, чем мы успеем выстрелить. Но он не хочет. Он изучает.
2. Охота ради трофея
Слова Громова заставили меня по-новому взглянуть на всё происходящее. Он говорил о том, что убийства происходят по одному, не группами, не в спешке. Это не звериная охота ради еды — это охота снайпера, охота ради трофея. Тот, кто это делает, выбирает. Изучает. Ждёт. И цель его не в количестве жертв, а в качестве: ему нужен лучший, самый достойный экземпляр.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, хотя солнце уже припекало. Громов смотрел на меня спокойным, холодным, военным взглядом, и в этом взгляде было что-то такое, от чего становилось не по себе. Словно он уже понял то, до чего я только начинал догадываться.
Тамара Львовна тем временем закончила осмотр. Её выводы совпадали с предыдущими: тот же инструмент, та же техника. Но одна деталь оказалась новой: направление разреза на шее. У первых трёх жертв срез шёл слева направо, а у старшины — справа налево. Это могло означать либо двух разных существ с разной ведущей рукой, либо одно, одинаково хорошо владеющее обеими. Амбидекстр, как уточнил Гончар.
Громов добавил, что если считать знаки метками охотников, то их минимум четыре. Но, возможно, это один охотник, который метит по-разному. Он склонялся к первому варианту: если бы действовал одиночка, он бы не стал так стараться — взял бы своё и ушёл. Четыре трупа за неделю говорят о групповом деле. Облава. Или испытание.
— Они здесь не для того, чтобы поживиться, — сказал Громов, глядя на тёмную воду. — Они здесь для того, чтобы отчитаться. Привезти домой доказательства. Трофеи.
Он сделал паузу, и в наступившей тишине было слышно, как кричит чайка. Мы для них — дичь. Они изучают нас, выбирают лучших и привозят домой наши кости, как охотники привозят из сафари головы львов. Гончар спросил, что нам делать, и голос его дрогнул. Ответ Громова прозвучал жёстко: перестать быть дичью и стать охотниками.
Он развернулся и пошёл к дороге, бросив на ходу, что знает, что нам нужно. Встретимся вечером у РОВД. Я не стал его останавливать — в тот момент его решимость казалась единственной твёрдой опорой.
3. Арсенал против неизвестного
Вечером Громов ждал нас у отделения. Рядом с ним на асфальте стоял потрёпанный армейский рюкзак. Внутри обнаружились три гранаты Ф-1, две дымовые шашки, катушка бикфордова шнура, электродетонаторы, коробка патронов калибра 7,62 — «для СВД, у меня знакомый в части», — и свёрток, перевязанный ремнём. В свёртке лежал длинный тяжёлый нож с широким клинком и бронзовой рукоятью. Нож разведчика НР-40, старый, ещё с войны. Громов сказал, что получил его от отца, который воевал на Западном фронте. Нож не для парада — для работы.
Он пристегнул нож к поясу и поднял рюкзак. Его план был прост: идти на лиман, пока охотник не пришёл за нами. Я попытался возразить, предложить сначала разведку и подготовку, но Громов резонно заметил, что если мы будем ждать, он придёт к нам первым. И тогда никакой план уже не понадобится. Гончар поддержал его: спящего охотника бьют первым.
Я проверил пистолет, убрал в кобуру, и мы пошли — три фигуры на фоне темнеющего неба, по дороге, ведущей к лиману.
4. Ночь у лимана
Ночь была душная, безветренная. Звёзды висели низко, большие, мутные. От воды тянуло теплом и тиной. Громов шёл первым, без фонаря — он видел в темноте, как человек, привыкший к ночи. Мы с Гончаром держали фонари выключенными и старались не отставать.
На берегу Громов остановился и присел, всматриваясь в воду. Он сказал, что чувствует его присутствие. Мы прислушались. Тишина стояла такая плотная, что звенело в ушах. И тут он указал на главное: лягушки молчат. Обычно на лимане они орали без умолку от заката до рассвета, а сейчас — ни единого кваканья. Животные чувствуют хищника. Когда он рядом, всё живое замирает.
Громов достал нож и велел идти за ним по одному, не светить, не говорить. Если он остановится — мы тоже. Если побежит — бежать. Если крикнет — стрелять туда, где он будет. Мы шагнули в камыш.
Шли долго. Камыш стоял стеной, вода поднималась от колена до пояса. Громов двигался бесшумно, как тень, а я то и дело шуршал, ловил на себе его холодный оценивающий взгляд и мысленно чертыхался. Наконец мы вышли на открытую воду — небольшой плёс среди камышовых островов. Луна висела над водой, роняя серебряную дорожку. В конце этой дорожки, метрах в сорока, покачивалось что-то тёмное.
Лодка. Деревянная, старая, полузатопленная. Пустая.
Громов поднял руку, и мы замерли. Он медленно подошёл к лодке и заглянул внутрь. На дне лежал аккуратный свёрток из брезента, перевязанный капроновым шнуром. Громов развернул его. Внутри — три позвоночника, связанные вместе, с черепами. Свежие, ещё влажные, с насечками на костях.
Он смотрел на них долго, потом положил свёрток обратно и произнёс то, от чего у меня пересохло во рту: это не он оставил. Это подарок. Нам. Он знает, что мы здесь. Оставил приглашение. Или предупреждение.
Громов взял свёрток, и мы вышли из камыша на берег. Он сказал, что нужно уходить, пока тот, кто следит, не решил, что игра закончилась.
5. Ключ к знакам
Назад мы шли быстро, почти бегом. Я не оглядывался, но всей спиной, каждой клеткой чувствовал, что за нами наблюдают. Что-то тёмное, большое, терпеливое следило из камыша, провожая нас взглядом до самой дороги.
Только там Громов остановился, перевёл дух и положил свёрток на землю. Теперь у нас были доказательства. И, возможно, ключ. Он повернул позвоночники так, чтобы лунный свет упал на кости, и показал: у каждого знака три борозды, но у первого — косой штрих, у второго — две точки, у третьего — дуга. Это не три разных охотника. Это один охотник, который ставит разные знаки. Как пастух метит овец. Или как охотник отмечает добычу по категориям. По возрасту. По силе.
Мы с Гончаром переглянулись. Один охотник. И он ведёт учёт. Систематический. Похоже на селекцию. Он выбирает лучших — по возрасту, по силе, по смелости. Как выбирают племенной скот. Он растит стадо или выбирает из того, что есть.
И до сих пор он не нашёл того, кто ему нужен. Все, кого он взял, — это разминка. Он ждёт настоящего трофея.
— Кто-то из нас — подходящий, — сказал Громов, глядя на нас. — Кто-то из нас — тот самый трофей, который он ищет. И он придёт за ним. Рано или поздно.
В тишине над лиманом снова закричала чайка. Громов поднял свёрток и пошёл к Темрюку. Мы смотрели ему вслед.
— Он прав, — тихо сказал я Гончару. — Кто-то из нас — тот самый.
— И что мы будем делать, когда он придёт? — спросил Гончар.
Я помолчал, достал папиросу, закурил, глядя на тёмный лиман. Мы будем готовы. Мы будем ждать его здесь, на нашей земле. И мы будем охотиться на него.
«Один охотник. Метить добычу. Ждать трофей».
Холодок пробежал по спине. «И ты, Андрей Петрович, — подумал я, — ты — подходящий. Ты — тот самый.»
Я выбросил папиросу и пошёл следом за Громовым.
Продолжение следует: Глава 8. Похороны по-тихому.
6. Обсудить статью
